Кто-нибудь из камбузных краснофлотцев или девушек, зевая, борясь с дремотой, но все же улыбаясь снайперам, ставил на стол остальной завтрак. Почтительно ставил: он-то сам оставался тут, на кухне, а эти люди уходили — эво куда!
Как правило, Марфа и Бышко должны были бы «бункероваться» в одиночестве: до общего завтрака оставалось еще около трех часов.
Однако чаще всего в столовой оказывалось еще человека два или три: какое-нибудь бессонное тыловое начальство или снабженец, прибывший вчера сюда, на передовую, и не очень расположенный долго засиживаться в таких беспокойных местах. Хуже всего были газетные корреспонденты: стоило им услышать слово «снайпер», они, как одержимые, наседали на Марфу с расспросами… Она побаивалась их: язычок у нее был издавна длинноват, а как определить, что снайпер может рассказывать, а что нет? Отделаться же от них было почти немыслимо: слишком лакомым куском была для них девица такого боевого вида, с автоматом, с винтовкой, с ручными гранатами у пояса… Они подкручивали диафрагмы и затворы усовершенствованных «леек»; они сыпали магний на тарелочки зажигалок. А что за смысл фотографироваться, если потом никогда не увидишь своей карточки?
Выручали Марфу обычно либо Бышко, либо же человек удивительный, перед которым Марфа немного смущалась, — комсорг Федя Дубнов.
Марфа никак не могла решить для себя одного вопроса: когда комсорг спит? Как бы поздно ни случалось ей возвращаться из лесу, товарищ Дубнов неизменно ловил ее либо тут же, на камбузе, либо совсем уже ночью в кубрике, либо в клубе, на лекции или кинокартине.
Он отводил ее в сторону и долго, внимательно расспрашивал обо всем, что с ней случилось за день. Тепло ли ей в новой меховой телогрейке? Что она думала, когда к полудню нашел туман и ей пришлось часа два лежать без дела, просто так? Не стала ли она еще больше скучать без мамы? Слышала ли она замечательную радостную новость; фрицев крепко долбанули под Ростовом?!
Федя ежедневно, хотя бы совсем поздно вечером, забегал в девичий блиндаж. Ему и нельзя было не забежать туда: его там нетерпеливо ждали.
Лена Фролова третий день ходила с заплаканными глазами: должно было прийти письмо от ее брата-танкиста оттуда, с Украинского фронта, а вот уже вторую неделю — нет!
Комсорг садился, вынимал карту, разворачивал, разглядывал украинские, охваченные полымем войны степи и далекие южные города, расспрашивал Лену, строил оптимистические предположения, и Ленины слезы понемногу высыхали… Получалось, что ее брат, разумеется, не погиб… Скорее всего он, с почестями и славой, переходит теперь на какое-либо новое направление, вот, например, под Ростов… С такого срочного похода много не распишешься…
Самой старшей из блиндажа, доброволице Быковой, надо было написать заявление, чтобы ее сына приняли в морское училище. Дубнов доставал из сумки бумагу и авторучку и с места в карьер принимался писать; а кто же напишет, ежели не комсорг?.. Он знает беды и радости каждого бойца в батальоне.
В любое время дня и ночи можно было видеть комсорга торопливо бегущим куда-то по глубоко втоптанным в снег тропинкам вокруг Усть-Рудицы. Он делал политинформации в убежищах и дзотах переднего края; он провожал туда, к бойцам, приезжающих лекторов и артистов. Самой глубокой ночью, если заглянуть в землянку, где он жил и где вместе с ним помещались радисты, можно было увидеть комсорга, такого же бодрого, такого же свежего, как среди дня… Сидя у стола, комсорг в три, четыре часа ночи «ловил» то Ташкент, то Свердловск, то Новосибирск… Газеты приходили с опозданиями, а разве в такие дни могли бойцы жить без сводки, без знания всего, что происходит в стране?
Так это все было. И когда по утрам Марфушка, войдя в камбуз, видела рядом с Бышко узенькую, хрупкую фигуру Дубнова, видела пустой левый рукав его кителя, пришпиленный булавкой, видела его милое юношеское, радостно улыбающееся ей навстречу лицо, — она всякий раз умилялась.
— Товарищ политрук! — тоже улыбаясь, говорила каждое утро она. — Ну зачем вы опять? Пошли бы лучше… отдохнули… Мы же и так все знаем!
Но Федор Дубнов только взмахивал своей единственной рукой.
— После войны отдохнем, Хрусталева, после войны! Вот сегодня — мир, а назавтра я как залягу, так месяца на два или на три храпа!.. Ну вот, Хрусталева, принес я тебе такие интересные сведения… Получили мы письмо из Загорского района Горьковской области. От загорских комсомолок. Там есть один важный завод, военный завод. Они на нем работают. И представь себе, что они пишут нам?..