Оказывается, в какой-то газете они нашли фотографию: девушка-снайпер Марфа Хрусталева, на счету которой несколько вражеских солдат… Вот, подумай только: наверное, кто-нибудь из тех газетчиков напечатал, а ты не знаешь… Но дело не в этом! Дело в том, Хрусталева, что они повесили эту твою фотографию у себя в цеху между станками. Понимаешь? И пишут: «Мы обещаемся здесь, в тылу, работать так же самоотверженно, как наша фронтовая сестрица Марфушенька на передовой позиции. И хотим, чтобы она про это знала и чувствовала, что мы за нее переживаем каждую ее геройскую победу».
Когда в первый раз в самом начале января комсорг принес такое письмо, Марфушка расстроилась ужасно. Она покраснела; ей стало непереносимо совестно.
— Сумасшедшие девчонки! — ахнула она. — Да что же это они?.. Да разве можно так?
Но комсорг Дубнов отвел ее в сторону и, усадив на лавочку, долго говорил с ней. Он прикидывал и так и этак.
Да, конечно; как-нибудь особенно гордиться своими делами Марфе Хрусталевой пока еще оснований особых нет… Что ж, она сама видит; все вокруг так же, как она, воюют, так же рискуют собой, так же переносят все трудности. А в самом Ленинграде что людям приходится выносить? Это — верно; это, — хорошо, что она смутилась от такого внимания… Девушки и женщины, которые писали письмо, сами заслуживают не меньшего уважения.
Так-то оно все так… Но, с другой стороны, это очень хорошо, что им попалась ее фотография. Хорошо, что они увидели в ней, в Марфе, пример для себя; что ее образ, образ девушки-бойца, засиял для них таким чудесным счетом.
— Этого сияния, Хрусталева, от них отнимать теперь уже нельзя! Надо нам с тобой сесть в свободную минутку да подумать, как и что им ответить. Вон они пишут, просят прислать им карточку получше; та очень неясная. Я скажу Можанету, пусть он снимет тебя как следует быть… А самое главное: ты вот что имей в виду, Хрусталева. Раз уж тыловые подруги так про тебя хорошо думают, так эту их любовь, их веру ты должна оправдать на все сто процентов. Они комсомолки, Марфуша, и ты — комсомолка… Не оправдать их чувств тебе теперь уж просто никак нельзя…
В тот первый день Марфа, попросту говоря, испугалась этой новой великой ответственности… До сих пор все шло как-то просто, как-то само собой. Ну да: лежала на точке; ну, верно: стреляла. И неплохо… Но ведь при чем же тут она, раз у нее такая уж способность?
Что не боялась-то? Да как же не боялась?! Отлично побаивалась! Но Мария Михайловна, разве она подчинялась страху? А Тихон Васильевич? А подполковник? А Валечка Васин? А Бышко? Нет, ничего не было в ее делах особенного. С тех пор прошло уже немало дней. Она привыкла к таким письмам, но все-таки ей было неловко получать их.
По-видимому, ее фотография широко разошлась где-то там, в глубоком тылу, по стране. Отовсюду, но чаще с Урала и из Сибири, приходили на ее имя разнообразные конверты. Чьи-то невидимые руки писали ей наивные стихи, вырисовывали на клочках бумаги смешные и трогательные рисунки. Совсем маленькие малыши предлагали ей вечную дружбу, обещали учиться на круглые пятерки, как, конечно, училась до войны она. (Марфа только смущенно вздыхала, читая это.) Пожилые женщины рассказывали ей о себе: одна стала пасечницей, потому что ее «дед» опять ушел на железную дорогу вместо сына-солдата; другая исполняла за мужа должность лесника в какой-то даче «Мокрое Харайлово» и даже убила недавно волчонка-переярка; обе звали ее в гости к себе после войны. Пришло письмо от двух молодых учлетов. Учлеты прислали свою фотографию: два милых здоровых парня, обнявшись, смотрели с нее на Марфу светлыми юношескими глазами.
И с каждым таким письмом Марфа все сильнее чувствовала: нет, ничего не поделаешь! Теперь надо хоть умереть на месте, но стать «такой»! Одной ей это было бы просто невозможно трудно — ничего не получилось бы… Но если заодно с Дубновым, с Бышко, с товарищами… Да, теперь она начинала понимать, что значит слово «комсомол», звучное, грозное и бесконечно теплое, родное слово. Оказывается, быть комсомолкой и необыкновенно хорошо, и в то же время так трудно! Не думала она раньше этого!
Николай Бышко каждый раз с одинаково придирчивым вниманием тщательно проверял Марфино снаряжение. Он пробовал, достаточно ли затянут ремень, удобно ли подвешены гранаты и лопатка, в порядке ли затворы у «личного оружия». Марфа отлично понимала: найди он какую-либо «слабинку», какой-нибудь недостаток во всем этом, он не пустил бы ее на точку.
Но совершенно так же понимала она и другое: Дубнов, комсорг, ничуть не менее внимательно проверял ее с другой точки зрения, так сказать изнутри. Он, вроде как по-дружески, болтал с ней о том, о сем, но его большие голубые глаза пытливо заглядывали ей в душу. И она чувствовала: заметь Дубнов, в свою очередь, в этой душе «слабинку», ей тоже пришлось бы в тот день остаться на месте… Хорошо, что никаких «слабин» пока не находилось.