Был другой казус: на пути со своих точек в лощинке они, Марфа и Бышко, наткнулись на умирающего лося: взрывом мины ему перебило задние ноги. Лося Марфе было жалко до слез, но Бышко все же пристрелил его, и целую неделю Марфа, обливаясь слезами, ела в камбузе лосиное мясо во всех видах.
Такие случаи делали жизнь разнообразной. Но никак не огорчало Марфу и то время, когда ее «война» на некоторый срок кончалась и ее место занимал короткий, но восхитительный «мир» — дни предписанного ей батальонным обязательного отдыха. Выходные!
В такие дни Марфа, точно она вновь переносилась в «Светлое», позволяла себе понежиться на койке подольше.
Да, хорошо, отлично! Пусть она снайпер! Пусть даже ее портреты вешают на стенках милые далекие девушки. Но разве вместе с тем она не школьница, не девчонка? Разве ей не шестнадцать лет? И разве батальонный не приказал ей строго-настрого: отдыхать!
Положение ее было прямо-таки отличным. Завтрак — она знала это твердо! — ей непременно «оставят в расход», «как командиру». Или же кто-либо из соседок по блиндажу, одни застенчиво, другие — с грубоватым, но ласковым покровительством старших, принесут еду прямо сюда. Даже странно, что и тут ее так балуют!
В девичьем кубрике все поднимались в эти дни о побудкой, как всегда, и уходили по своим делам. Сменившаяся дневальная принималась наводить блеск и порядок, проветривать помещение, заново топить еще не остывшую печурку. Воздух наполнялся приятным запахом смолистого дымка, прохладной морозной струей прямо из лесу.
Немногие свободные краснофлотки садились на койки что-нибудь пошить: с удивительным рвением девушки непрерывно пытались подгонять на свой женский лад не слишком изящное казенное обмундирование.
Они разговаривали, но вполголоса: «Тише, девчонки! Снайпер же отдыхает!» Они накрывали ее полушубком, открывая для вентиляции дверь. «Спи, девонька, спи, бедненькая!» — вздыхала над ней самая старшая из них, Быкова, жена мичмана, мать трех детей, и Марфа только блаженно жмурилась, не показывая вида, что слышит ее… Приятно!
— Ничего-то она, дурочка, еще не понимает! — задумчиво говорила Быкова соседкам. — Ребенок, так ребенок и есть…
Належавшись вдосталь, Марфа неторопливо поднималась, сидела долго, зевая и потягиваясь, на своей койке; капризничала — не вслух, а внутренне, перед самой собой: «А вот захочу и опять лягу!»
Потом, спустив ноги на холодный пол, шла умываться. На улице приходилось щуриться на солнце, если оно было; прислушиваться к тупым спокойным ударам «методической» стрельбы на юге. По соснам иной раз прыгали белки: им люди в этом году нарушили все сроки спячки. С деревьев мягко падали пушистые комья снега. У штабного блиндажа стояли дровни; жевала сено тощая лошадь…
Вернувшись в кубрик, Марфа с наслаждением добрые полчаса занималась тем, что раньше ненавидела всею душою: расчесывала лохматую, курчавую голову свою. Каждый день девушки непременно заставляли ее рассказывать, что было с ней вчера на точке. Они слушали ее, широко открыв глаза, по многу раз переспрашивая, бессильные представить себе воочию, что же это за место — ее точка…
Иной раз во время этих разговоров фашистам что-то взбредало в голову: ни с того ни с сего, без всякой видимой причины, они начинали бросать в леса, окружавшие штаб, мины из-за Дедовой горы или даже класть к Усть-Рудице тяжелые. По лесу бежали отгулы. Без особого увлечения — надо же все-таки! — вступали в дело «по таким пустякам» наши батареи. Катя Быкова сердито сводила брови:
— Делать нечего дурной голове! Куда бьет? В подснежную клюкву!
Потом наступало время обеда. В большом сарае, превращенном в столовую, в «камбуз», Марфа с удовольствием и интересом встречалась со множеством людей!
Вот тот же Федор Дубнов, комсорг, однорукий, бывший разведчик. Его ранили в немецком тылу; он с великим трудом выбрался оттуда. Руку пришлось отнять, но он все-таки, вопреки настояниям начальства, явился обратно в часть: «Дезертировал из тыла, негодяй! — с великой любовью говорил про него батальонный. — Удрал и прибежал на фронт, где и скрывается!»
Вот два мальчика Воропановы, близнецы, студенты-электрики, а теперь минеры. Марфушка всегда смотрит на них с тревогой и замиранием сердца. Что снайпер?! Это ведь про таких, как они, сложена страшная поговорка: «Минер ошибается только однажды в жизни!»
А вот главстаршина Белов. Однажды, спасая корабельный флаг с затонувшего миноносца, он двое суток носился в октябре по свинцовому Балтийскому морю. Это было в девятьсот пятнадцатом году, за десять лет до того, как Марфа родилась на свет: ее маме тогда было всего одиннадцать! А теперь — трудно сказать, кто из них лучше, кто храбрее, кто благороднее: молодые, средних лет, седоусые… Все такие хорошие люди, такие советские. Все хотят одного: чтобы пришла победа. Чтобы весь мир мог жить в мире. Так как же это может не прийти?