В сарае-камбузе Марфа обычно старалась сесть куда-нибудь к уголку: если бы те комсомолки, которые писали ей письма с Большой земли, увидели хоть раз, какой у нее аппетит, они бы стали думать о ней совсем иначе. Разве героини едят за обе щеки?
Местные товарищи, впрочем, не считали это Марфино свойство особенным пороком. Бышко, как известно, по его росту полагалась двойная па́йка; но как раз он, как на грех, был малоешкой: половину своей порции с удовольствием скармливал Викторовне. А Викторовна, не чинясь, уписывала все, что ей давали. В то же время она чутко прислушивалась к гудению, царившему в камбузе. Тут всегда можно было узнать что-либо новое и радостное.
Именно тут, в полутемном сарае, начала она, Марфа, понемногу представлять себе войну не только как то, что было у нее перед глазами, но как огромное целое, всех деталей которого не окинешь даже одним взглядом.
За столами не так уж много разговаривали о происшествиях на ближних участках фронта. Гораздо больше интересовало людей все, что происходило там, совсем вдали — под Тихвином, на подступах к Москве, около Ростова. Выходило так, что все это дальнее имело прямое значение для сражающихся здесь, все это помогало им, вселяло в них то радость, то заботу.
Марфа не могла забыть, как однажды во время ужина в помещение камбуза вбежал взволнованный до предела военком, вскочил на скамейку и долго не мог начать говорить, так у него дрожал голос… Все оставили бачки, в тревожном ожидании поднялись над своими местами. У Марфы душа ушла в пятки… И вдруг оказалось, что за двое суток до этого Красная Армия нанесла врагу страшный удар под Москвой…
Началось что-то необыкновенное. Люди обнимали друг друга, целовали. Марфа подумала, покрепилась немного и расплакалась от счастья.
Потом, ради такого праздника, устроили внеочередное кино. Показывали, конечно, единственный фильм, который вообще имелся в «Лукоморской республике», — «Маленькую маму» с Франческой Гааль; но тогда этот фильм и в шестидесятый раз смотреть было радостно.
Впрочем, месяц, пожалуй, спустя в этом же сарае она увидела совсем другой фильм. Он назывался так: «Разгром немцев под Москвой». Его привезли специально из Ленинграда, и части буквально дрались за право его раньше смотреть.
Все с замиранием сердца следили, как на экране из гущи леса вздымались закамуфлированные стволы орудий, как гремели первые залпы наступления, как бежали, теряя вооружение, закутанные в какое-то тряпье «фридрихи», то есть «фрицы», как они, жалко поднимая руки, кричали: «Гитлер капут!»
Но Марфе больше всего запомнилось другое.
Вдруг она увидела перед собой что-то до боли знакомое: стену Кремля, и Мавзолей, и трибуну, и войска, идущие парадом по темноватой в ноябре Красной площади… Москву!
И к этой Москве теперь подходили фашисты? Ну, нет…
На следующий день Марфа принесла от старшины особое и сравнительно простое задание: находясь на точке, расположенной в тылу наших передовых дзотов, она должна была держать под обстрелом тропинку, которая вела к выдвинутому врагом вперед новому наблюдательному пункту, у болотца.
Рано освободившись, Марфа явилась в Усть-Рудицу, доложила о выполнении задания (Бышко задержался на своей точке) и направилась к себе.
И вот, едва она вошла в низенькую милую дверь кубрика, едва хотела, как обычно, сказать в его теплую темноту: «Ну, девы! Привет от бывших фрицев!..» — как навстречу ей кто-то вскочил с койки, кто-то бросился к ней, чьи-то руки обняли ее:
— Марфушка, родная!
— Ася? — взвизгнула и она сама. — Асенька! Лепечева!
Глава LV
Лиза Мигай идет своей дорогой
В те редкие мгновения, которые Лиза Мигай, к общему удивлению, называла теперь своим «отдыхом», совершенно незнакомое состояние охватывало ее. Раньше ей никогда не приходилось переживать ничего подобного.
Теперь давно уже не случалось ей, как бывало когда-то, ложась вечером в аккуратно постланную кровать, помечтать на сон грядущий, положив приятно утомленную за день голову на чистую прохладу подушки.