— Да, кстати, — начал он и запнулся, не зная, какое слово лучше употребить. — У меня тут тоже есть передача… Товарищу Браиловскому его матушка просила вручить фуфайку, кажется… И лекарство от бессонницы…
Он не договорил: громкий хохот заглушил его слова. Смеялся партизан с помелом. Смеялся летчик Зернов. Даже милая девушка эта, всплеснув руками, озарила Жерве радостной улыбкой…
— А что? В чем дело, товарищи?
— Да нет же, товарищ писатель! Ха-ха-ха! Мы это — так, просто… Браиловскому — от бес-сон-ни-цы? Вот связные спасибо-то скажут: и так не добудиться. Ну, мы вам его сейчас из-под земли достанем; передайте уж лично ему… Очень оно будет кстати!..
Жерве ничего не понимал, но смеялся тоже. Партизаны долго не могли успокоиться, зато Зернов скоро нахмурился опять. Старательно попадая пимами в следы идущего впереди человека, он все оборачивался назад, в ту сторону, где, замаскированный искусственной сосновой рощицей, остался его «ПО-2».
— Смотри, Петрушин! — недовольно показывал он. — Ну, как же нет? Гляди. Вон конец оперения выглядывает. Вон, правее той вешки… А что ты на меня фыркаешь, милый друг? Что удивительного, если я и волнуюсь? Ты вот возьми свои ноги, отвинти и снеси в ломбард, чужим дядям на сохранение… И — не волнуйся! Сверху-то хорошо замаскировал? Ветром сеть не скинет?
Горбатая девушка ничего не говорила. Она только все с той же ясной улыбкой взглядывала на Льва Николаевича лучистыми глазами, и Жерве спрашивал себя, где и когда видел он уже это милое умное лицо на слабых плечах. Припомнить, однако, он ничего не мог.
Глава LVIII
«Мне отмщение…»
Около полуночи Лев Николаевич оторвался от своих записей. Он выпрямился и с удивлением огляделся: «Да не сон ли в конце концов все это?»
Перед ним желтел грубо сбитый из простых досок стол. На столе тускло горела керосиновая лампочка, судя по форме резервуара, добытая из железнодорожного стрелочного фонаря. Жерве признательно взглянул на эту лампочку: он уже знал — во всем подземном убежище было только два таких ярких источника света; один отдали ему.
Он повел глазами вокруг. Голые песчаниковые стены поблескивали мелкими кристалликами кварца. Дверь, сколоченная из таких же досок, как и стол, держалась не на железных, на ременных петлях. Неправильной формы свод пропадал в темноте: Корповские пещеры за Лугой.
Подняв голову, Лев Николаевич вгляделся в сумрак. Там, на потолке, пыльными комочками висели три маленькие летучие мыши. Три! Метров десять — пятнадцать земляной толщи, и над ней, наверху — дремучий, глухой лес; снега, непролазье…
Лев Николаевич встал и, разминаясь, прошелся взад-вперед по своему необычайному обиталищу. Он потрогал холодный каменистый наждак стены, щекой ощутил на расстоянии сухой жар, текущий от раскорячившей ноги на полу чугунной печки. Рукав этой печурки был выведен куда-то прямо сквозь камень: корреспонденту военной газеты отвели без всяких просьб лучшее место; в других закоулках пещер глаз не раскрыть от пелены дыма.
Три последних дня у Жерве не было ни одного часа свободного. Его возили и водили на лыжах по соседним партизанским деревням и хуторкам. Две ночи ему довелось провести там, в Корпове, в избе, где пока что обитали командир отряда и Родных, которого все партизаны именовали комиссаром. По его приказу горбатая санитарочка Мигай передала Льву Жерве свои бесхитростные записи, всю историю отряда за шесть месяцев.
Льву Николаевичу повезло. Вернее сказать, Пубалт, по-видимому, хорошо знал, куда его направить… Маленький советский мирок вокруг него, еще теснее сжатый фашистским морем, чем «Лукоморский пятачок», жил, точно чудом, дерзко-самостоятельной жизнью… Правда, в феврале сорок второго года отряд Архипова был еще мал и слаб, недостаточно организован. Он, конечно, еще не мог вести тут, в глубоком тылу противника, боевую работу в значительных размерах… Но Жерве ясно чувствовал, что со временем из этого отряда вырастет нечто несравненно большее, нечто такое, что, вероятно, сделает его ядром могучего народного движения.
Жерве упорно думал над этим вопросом. Трое суток — ничтожный срок; но все же ему начинало казаться, что он что-то уже понимает. Может быть, дело в том, что именно здесь так удачно и счастливо сочетались с самого начала две великие струи партизанской войны — народное негодование и партийная воля. Воплощением великого гнева страны русской казался ему колхозный кузнец, беспартийный старый солдат Архипов. Воля партии сосредоточилась для него тут в личности школьного учителя Алексея Родных. С первого дня они оба поднялись на борьбу рука об руку. Разве этим не объясняется многое?