«Как закрепить навсегда эти мгновенные впечатления? — думал Жерве. — Как бы не ошибиться, не допустить неточности».
Торопясь, без связи, в разбивку, он записывал все, что вспоминалось: черты характеров, данные биографий, впечатления от местности, подслушанные слова, подмеченные факты…
«Архипов И. И., колхозный кузнец лет уже под пятьдесят, ростом невысок, сложен ладно, очень прям, —
торопливо писал Жерве мелким, округлым почерком. —
Движения быстры, порывисты: «Мимо пройдет, как жаром ожигает…» Угольно-черные глаза то и дело вспыхивают горячим блеском. Молодой фельдшер Браиловский сказал довольно метко: «Похож на Шакловитого в «Хованщине». Но снабженец отряда, старик уже, лужский бухгалтер Анастасий Фиников определил командира по-своему, и тоже очень точно: «Вон, глядите… полетел наш Шамиль!..» Что-то в этом крестьянском мастере есть нестерпимо жгучее и вместе легкое; внутренний хмель и пламя; напор большой, доныне еще не вполне раскрывшейся одаренности. Удивительно, как он жил, будучи деревенским кузнецом, как возился с нарядами и ордерами? О чем думал? Или у нас и на такой работе есть о чем помечтать огненной душе?
Смотрю на него и думаю о неисчерпаемом разнообразии национального типа русского человека, великоросса; о неизмеримой даровитости нашего народа. Почти уверен, что через год — два этот кузнец шагнет далеко; особенно, если им придется и дальше работать вместе — ему и Родных».
«Любопытно: в пещерах, где разместилось ядро отряда, живут три кошки; у одной — котята. Одну кто-то принес сюда, а две сами «ушли в партизаны». Ребята заботятся о кошках трогательно…»
«Родных, Алексей Иванович, родился в 1891 году, неподалеку, в деревне Ильжо; оттуда родом его мать, здешняя крестьянка. Отец сибиряк; женился в Петербурге, где работал на Обуховском заводе. Мать была текстильщицей, на макферсоновской Заневской мануфактуре. Когда мальчику было одиннадцать лет, его переехал собственный выезд владельца фабрики; сломана нога в тазовом суставе — искалечен на всю жизнь. Путь на завод для него был закрыт. На небольшое пособие, полученное по суду от фабриканта, мальчик сумел кончить городскую школу и даже учительскую семинарию. Отец его был убит девятого января; мать умерла от туберкулеза в 1910 г. Алексей Иванович с 1913 года — бессменный учитель сельской школы в деревне Ильжо, возле полустанка Фандерфлит. С 1919 года (октябрь) — член партии.
Алексей Иванович ростом почти таков, как и Архипов, но кажется как-то крупнее, вероятно от своей неторопливости. Странно: неторопливость! Он действительно никогда не торопится; но зачем ему торопиться, если он всегда успевает сделать все, что наметил? Очень похож на учителя; но военная форма, которую он теперь носит, сидит на нем так достойно, как она сидит только на посланных на армейскую работу старых большевиках: как влитая! Любопытно: на Ивана Игнатьевича бойцы смотрят с нескрываемым восхищением, но совершенно не стесняются его присутствия. Он идет или стоит на крыльце, а поодаль люди шумят, переругиваются, играют на гармошке.
При появлении Родных (я наблюдал это несколько раз) с его тихим, не архиповским, голосом, с улыбкой, которую хочется назвать даже чуть-чуть застенчивой, все смолкают и встают.
Официального звания комиссара Родных не имеет, но нет ни единого бойца, который именовал бы его иначе и в глаза, и за глаза…»
«Архипов буйно, страстно рвется к делу, к «работе», тяготится вынужденным бездействием. Копить силы — явно не в его натуре. Родных все время осторожно, но твердо осаживает его.
Вчера Иван Игнатьевич у себя в избе заспорил с Родных, разгорячился и вдруг, сорвав с головы новенькую, из немецких трофеев добытую серую мерлушковую папаху, швырнул ее на деревянный пол. «Эх, Алексей Иванович! Что ты меня на поводу держишь, как учеников в своей школе?.. Не допускаешь до настоящего дела… Мочи мне нет больше на это смотреть!»
Родных не нахмурился, не улыбнулся. Наклонясь, он поднял шапку и, отряхнув о колено, поставил ее на стол. «Те, кто нас с тобой, товарищ Архипов, не пускают сегодня, — негромко проговорил он, — завтра нам же прикажут в бой идти. И не в такой, о каком мы с тобой мечтаем, а посерьезнее, поважнее!.. Вот тогда я тебе сам скажу: «Иди, Игнатьевич! Пора!»