Там довольно высокий холм. Ели огромны; стоят, как великаны, в почетном карауле. Стоят молча, в глубокой задумчивости. На тех, что осеняют самые могилы, на стволах вырезаны белые звезды; по одной на дереве. Смола капает вниз скупыми липкими слезами.
Одна из моих провожатых — девушка-санитарка Лиза Мигай — не вздыхала, не плакала. Достав из куста деревянную лопату, она заботливо обровняла две или три крайние могилы. «Петенька Зайцев тут! — ласково проговорила она возле последней. — Беленький такой паренек был, лет шестнадцати… Очень хороший: как все! А вот… Но мне почему-то кажется, товарищ Жерве, им тут потом хорошо лежать будет; когда мы победим… Здесь весной такая уйма ландышей. А с того камня даже наш лагерь виден, «Светлое»…»
Вернувшись к столу, Лев Жерве вдруг остановился и прислушался. «Часы тикают? Откуда? Где?»
Недоверчиво оглянувшись, он всмотрелся по звуку в самый темный из углов пещеры. Да, на самом деле! Нет, сколько к ним ни привыкай, никогда не привыкнешь к нашим людям.
На каменной стенке, и верно, деловито помахивали маятником жестяные колхозные часы-ходики. Циферблат их был помят и покрыт копотью. Вместо гири висел, равнодушно делая свое дело, ржавый железнодорожный костыль… Тем не менее они усердно отсчитывали секунды, и весь их бодрый вид говорил, казалось: «Э, чушь! Е-рун-да! Висели мы в избе у колхозного пастуха, шли… Висели у сторожа на Молокозаводе, уж на что лихо было — семь ребят! — тоже не остановились… И здесь, под землей, идем! Смелее, братцы! Хорошо вы сделали, что захватили нас. Давайте жить покрепче… пободрее! Мы еще пригодимся!»
Некоторое время Жерве благодарно и почтительно взирал на маленький хлопотливый механизм. Потом, все улыбаясь, подошел к отведенной ему койке и только хотел отвернуть край постланного вместо одеяла старого ковра, как за дверьми, ближе к выходу, что-то случилось. Там раздалось несколько окриков, послышались громкие голоса. Сквозь дверь сильно дунуло ночью и морозом; язычок лампы словно присел на корточки и тотчас же выпрямился опять.
— Писатель? — спрашивал кто-то. — А куды ему деться? Здесь, здесь! Ему у нас условия созданы! Он у нас и днем, и ночью пишет. Вот сюда, направо, товарищ старший лейтенант…
— Товарищ Варивода?
— Я, Лев Николаевич! Не спите? Хорошо, что не спите! Прикрой дверку, Федоров! Командование приказало узнать у вас: хотите в ночной операции участие принять? Да нет: мы к тому, что ведь Зернов нынче к утру за вами прилетает; не опоздать бы вам к отлету? Да и работенка… Ничего выдающегося, но не совсем без риска… Ну, коли так, — одевайтесь. Только поскорее. К свету надо обратно быть, а километров поднаберется…
Часа полтора несколько деревенских саней-розвальней бойко бежали по неведомым узким, почти не наезженным дорогам. Тускловатая неполная луна с сомнением смотрела на них из-за облаков. Облака были чуть подцвечены ее перламутром, бледной радугой. Кланялись то справа, то слева какие-то кустарники, ельнички, заросли сухого камыша. «Бразды пушистые» то ныряли в овражки, то выбегали на открытые взлобки. Куда?.. Как?.. Стоит ли спрашивать? Туда!
На тех санях, в которых, боясь переменить раз найденное положение, лежал на сене интендант Жерве, ехало еще пятеро бойцов. У одного, на случай нежелательной встречи, через плечо висел на ремне баян: маскировка! Второй, совсем молоденький парнишка, сконфуженно ворчал: голова его была повязана девичьим платком, и, если не считать басистого покашливания, он и на деле мог сойти за недурненькую розовощекую девчонку…
Боком Лев Николаевич упирался в железо и дерево подложенных под сено автоматов. Степан Варивода, облокотись о кресла саней, полулежал рядом. Светлая борода его курчавилась, прихваченная легким инеем дыхания. Глаза блестели.
— По агентурным данным, Лев Николаевич, — говорил он на ухо Жерве, с видимым удовольствием употребляя солидные штабные выражения, — по агентурным данным, нынче ночью по шоссе из Луги на Псков проследует пять каких-то особых машин. Под крепкой охраной!.. Две машины, головная и хвостовая, вроде как бронированные: значит, груз важный. Командир отряда решил проверить, что это они транспортируют?..
Луна то пряталась, то снова показывалась. Пользуясь посветлениями, Варивода вскользь взглядывал на гостя. Жерве понимал: старший лейтенант видывал, как ведут себя «в сложной обстановке» врачи, снабженцы, кашевары, представители тыловых штабов; каково поведение писателей в бою, ему было доныне неизвестно, и он слегка беспокоился… Обижаться не приходилось; надлежало не ударить в грязь лицом.