Алексей Родных неожиданно взялся рукой за горло. Всегда спокойное мягкое лицо его вспыхнуло; он впился на одну секунду в глаза пленного таким взглядом, что Жерве сделал невольное движение — удержать… «Алексей Иванович, дорогой…»
Но комиссар уже сам тяжелым усилием переломил себя. Он круто отвернулся от немца, сделал шаг в сторону, стал к нему спиною.
— Прошу, товарищ интендант. Ведите допрос, как считаете нужным. Я буду записывать, диктуйте… Как он себя вам назвал? Дона-Шлодиен? Очень хорошо; приказываю вам держать его имя в строжайшей тайне, пока он здесь в отряде. Да, от всех… Да, даже командиру отряда… Нельзя! Особенно ему… Пожалуйста, начинайте!..
Он сел к столу, раскрыл тетрадку, взял в руки карандаш и еще раз, видимо — не удержавшись, в упор взглянул на человека в нелепой полосатой пижаме.
— Вы работаете в газете, товарищ Жерве?! Так вот запишите: стоит!.. Я двадцать восемь лет был учителем здесь, по соседству, в деревне Ильжо. Учителем, да… А Иван Архипов — кузнецом… Теперь этой деревни нет. Она сожжена… вместе с населением. Так приказал командир немецкой дивизии. Его звали граф Дона-Шлодиен… Я за своих людей не поручусь… в данном случае…
Ночью летчик Зернов после долгой воркотни поднял свой несколько перетяжеленный «ПО-2» с Корповского озерного аэродрома. Жерве на этот раз поместился в задней кабине: ближнюю к летчику занимал «господин граф». Полет прошел вполне благополучно, и Геннадий Зернов в сильный снегопад посадил машину у себя дома.
В этот же час вернувшаяся с очередного задания Лиза Мигай, как всегда после разговора с Вариводой и Архиповым, постучалась к Алексею Ивановичу: помимо чисто военных, ей постоянно удавалось добывать и сведения, драгоценные для политического руководства.
Родных встретил ее, как обычно, приветливо, но показался ей несколько расстроенным или озабоченным. Он слушал ее менее внимательно, чем всегда; не так живо и даже, не дослушав до конца, встал и прошелся по избе.
— Да, да… Так-то, товарищ Мигай, так-то…
Это все было непривычно. Лиза не знала, что ей следует сказать.
Родных постоял у окна, поглядел в него, потом вернулся к девушке и неожиданно положил руку на ее гладко причесанную голову, слегка запрокинув ей лицо.
— Скажите мне вот что, Лиза, — проговорил он странным, незнакомым ей доселе голосом, смотря в ее глаза. — Помните, вы рассказывали мне как-то про лагерную подружку свою… про стрелка удивительного… Как ее? Марья? Марфа?
— Хрусталева? — удивилась этому началу Лиза. — Помню, Алексей Иванович. А что?
— Хрусталева она, говорите? — задумчиво переспросил комиссар. — А другой фамилии у нее не было?..
— У нее мама скрипачка; может быть, слыхали? Сильва Габель? Марфу иногда и так звали. А отец ее погиб в море, около Чукотки… А что?
Алексей Родных, ласково проведя по волосам девушки, отпустил, наконец, руку.
— Вот именно «что»! У вас, случаем, какой-нибудь карточки этой Марфушеньки вашей не сохранилось? Жаль! Так вот: взяли мы вчера в плен одного сукина сына: генерала-лейтенанта фашистского… Его с великим бережением перевозили раненого из Гатчины в Псков. Ранен он в грудь навылет. И знаете, кто это его так? Ваша эта Марфушка!.. Ранила командира фашистской дивизии, будучи у него в плену, из какой-то немыслимой мелкокалиберной винтовки и исчезла бесследно. Он так говорит! Но я этому не верю: замучили небось девчурку, негодяи… А за нами, за советскими людьми, ей — памятник! Этот дьявол мое Ильжо сжег, со всеми людьми… И она — за них отомстила. Комсомолка она была?. Так я и думал!
22 февраля 1942. Вне нумерации. Перекюля у Дудергофа.
«Мушилайн, сердечко мое!
Только два слова: меня страшно торопят. По-видимому, ты никогда не получишь писем за №№49-а, 49-б и 50. Их я послал тебе с Кристи Дона, когда он честь честью отбывал отсюда в тыл. Но бедняге Кристи колоссально не повезло на этот раз, и теперь уже — окончательно!
По ряду обстоятельств, врачи порекомендовали транспортировать его не железной дорогой и не самолетом, а автомобилем. Был организован целый автоконвой под начальством моего бывшего патрона Эрнста Эглоффа. Казалось бы — что может произойти?
Ах, здесь — все возможно! По дороге этот караван из пяти машин попал в партизанскую засаду. Все превратилось в обломки и сгорело. Не спасся ни один человек. Страшной смертью, по-видимому, погиб и Кристоф Дона. Помолись за него!