Главная же беда была в том, что вечером, когда Туркин, посмотрев на спидометр, говорил: «Это ужас! Гляди, Вересов: двести семьдесят пять!» или: «Будя! Триста четыре сегодня отмахали! Отбой: ночуем!» — когда он решительно тормозил, и они, как по волшебству, оказывались непременно в расположении какой-нибудь воинской части, и Мансуров-Мандельштам, вынырнув из-под брезента в своем кузове, растворялись в темноте и возвращались, уже обязательно найдя если не домишко, в котором можно было пристроиться к неведомым саперам, к случайно забредшему сюда санбату, к «артиллерии» или к связистам, вроде как поджидавшим их в этом глухом восточно-прусском углу, то уж хоть какой-либо пустой скотный двор или сарай, — в этот именно миг, едва перед Лодей обозначалась какая угодно горизонтальная поверхность, на которую можно повалиться, вытянуться и заснуть, — к этому времени все так перемешивалось в голове мальчишки, что никакими силами и никогда он не мог затем представить себе весь пролетевший мимо день в целом.
Много лет спустя, стараясь разобраться, где же он все-таки побывал, куда его таскал на себе тяжело воркующий на остановках туркинский «додж», он устало махал рукой. Если сложить все показания спидометра, им надлежало бы давно уже прорезать всю Европу и вылететь в Атлантику где-нибудь за мысом Гри-Не… А ведь крутились-то они где-то все тут же, по эту сторону фронта, только чувствуя порой на своих лицах его горячее, но все еще далекое дыхание.
Упав на свое очередное ложе, Лодя не успевал закрыть глаза, как уже спал. И каждый день в самый последний миг перед ним косо проносилась, проваливаясь в пропасть непробудного сна, быстрая цепочка ничего не обозначающих клочков, точно кто-то сыпал на него сверху тысячи мелко нарезанных картинок — безымянных кирпичных стен, перекореженных вагонных каркасов, сломанных высоковольтных опор, каких-то выпрыгивающих на миг из мрака лиц, чьих-то застывших на обочине дороги фигур… Все это мелькало и расплывалось, и сейчас же, как бы перечеркивая это все, перед ним — всегда в одном направлении, всегда только с востока на запад! — начинали идти вперед танки, танки, танки, самоходные пушки, обычные орудия, зеленые рации, катюши и — пехота, пехота, пехота; на грузовиках, на броне танков, просто по дороге пешком, на платформах узкоколейных здешних железных дорог… Он тряс головой, чтобы не видеть больше этого нескончаемого потока; но он засыпал, а все это еще шло… Шло и во сне и наяву. Шло и тут, совсем рядом, и поодаль, по соседним дорогам, и за горизонтом, совсем далеко. Днем и ночью. Вчера и сегодня. Только туда, вперед…
Наверное, все, даже Туркин, испытывали что-то подобное. Может быть, именно поэтому, уставая от непрерывного многотысячного, миллионноногого, миллионноколесого движения, старшина, руководствуясь своим «инкстинтом», вдруг на каком-то ничем не отличном от других перекрестке решительно поворачивал огромную баранку «доджа», и. они внезапно вылетали в совсем иной мир — молчаливый, заброшенный, опустелый, но от этого ничуть не менее тревожный.