…Воротясь, старшина молча достал из-под сиденья заслуженную офицерскую полевую сумку-планшетку, почтительно заправил под ее туманный, точно затканный вековой паутиной, целлулоид свое ветхое приобретение и на сей раз не уложил планшетку обратно под сиденье, а, слегка вздохнув, повесил ее на крючок за своим правым плечом, под руками, в кабине. «Велено с маршрута ничуть не сбиваться, — доверительно, густым шепотом сказал он одному только Лоде. — Похоже — большие дела начались. Говорят: сам знаешь, какой груз везешь, какие баклажанки… Эх, что ты будешь делать! Попробуем по бумажке ехать…»
Да, с недавних пор даже Лодя, хоть и смутно, представлял себе, какие «баклажанки» везли они все дальше и дальше на запад. Там, в кузове, под дощатым аккуратным покрытием лежали на соломенных матах странные красные штуки, отдаленно похожие на огнетушители. У них был такой молчаливо-секретный вид, у этих железных красных груш, что и в голову не могло прийти догадываться, что это такое, а тем более спросить про них у Мансурова или Мандельштама. Но в один прекрасный день Лодя очень ясно понял: это не фунт изюма! Матрос Мансуров дважды в день с предосторожностями приподнимал одну доску и «ставил им температуру» — измерял ее специальным градусником. И младший сержант Мандельштам в это время нервно прохаживался с автоматом вдоль кузова, не позволяя приблизиться к нему никому. В то же время у Лоди возникло подозрение: не на всех стоянках, а только на некоторых — когда Туркин уводил его в чей-нибудь камбуз, или ночью, пока он спал, — часть этих «баклажанок» вынимали из машины и под расписки, которые потом как зеницу ока хранил Мандельштам, отпускали то одной, то другой флотской части… Может быть, не самой части, может быть, ее представителям… Кто его знает, что такое это было; может быть, какое-нибудь секретное оружие?
«Дрессированная» регулировщица все-таки махнула на прощание «доджу» вслед рукой и растаяла в ночи, как и все остальное. И машина нырнула в самую трудную часть своего пути. Днем и ночью — особенно ночью, потому что при свете «техника» старалась прятаться в придорожных рощах — все грохотало впереди перед ними, справа, слева, сзади от них. Лодя закрывал глаза и видел танки, открывал и опять видел танки. И ему казалось, что они одни и те же, и, лишь приглядевшись, он узнавал новые машины, видел новые лица командиров, выглядывающих из башен, новые условные знаки на броне… И ему начинало казаться, что в мире не осталось уже ничего, кроме этих тяжких зеленых чудищ, ползущих все туда, все вперед, кроме искр, которые их гусеницы высекают из бетонного покрытия дорог, кроме синих струй огня, рвущихся из выхлопных труб, кроме таинственного мерцания красных и зеленых огоньков — сигнальных фонариков на перекрестках… Нет, тут уже не было девушек-регулировщиц, тут движением заправляли сердитые бойцы в плащ-палатках, накинутых на широченные плечи. Тут много раз Туркину приходилось вдруг мгновенно сворачивать в сторону и ждать, пока мимо них на полном газу проносилась очередная рычащая колонна. Тут приходилось кидаться в ближайшие кусты и слышать, как сразу со всех сторон начинали лаять зенитки, и видеть, как высоко в небе завязывается яростный воздушный бой, и качать головами, когда где-то недалеко за лесом вздыхали тяжкие разрывы фугасных бомб… Кому «кидаться»? Не людям, конечно, — машине. «Доджу»…
Около моста через Одер в Штеттине они прождали чуть не полдня. В первый раз Лодя видел, как не люди, а целые части хитрят, спорят, ругаются и хотят прорваться вперед вне очереди. Зато за Штеттином дело пошло лучше. Видимо, Туркин нашел-таки какую-то сравнительно свободную дорожку, и они не останавливаясь покатили теперь на запад; солнце стало светить не сзади, сквозь маленькое окошечко над головой, а слева, из-за туркинского левого плеча…