Он вышел на крыльцо и сел на своего знакомого льва; лев был черный, чугунный, но с аккуратно выкрашенным красным языком. За ночь у крыльца произошли перемены: правей него поставили деревянный грибок; новый часовой, по виду казах или бурят, стоял теперь уже под грибком. Как все это быстро делается у военных!
Утро казалось еще понаряднее вчерашнего. На деревьях, видно, узнав о мире, неистово верещали скворцы. Неожиданно странный сухой стук посыпался откуда-то сверху, и Лодя в недоумении поднял глаза. Прямо над домом на высокой липе было огромное гнездо. Два больших черно-белых аиста с красными носами, топорща перья на зобах, закидывали шеи на спину, стучали клювами, точно дело делали; третья птица парила высоко в воздухе. Лодя еще ни разу не видел аистов, кроме как в зоосаду, да, по-видимому, и часовой был не казах, а бурят. «Однако, цапля какой чистый!» — взглянув на Лодю, покачал он головой.
Меж двух каменных построек — сараев или складов — был виден залитый солнцем плац. Сначала он был совсем пуст; на оставшихся невытоптанными участках его ярко горели в траве золотые одуванчики, а посредине деловито прыгал довольно толстый голубой кролик. Скучная апатия вдруг напала на Лодю при виде этого кролика: устал уже он ждать, волноваться, вздрагивать… Чего уж теперь, если кролики прыгают? Позевывая, он сидел в тени, смотрел на кролика, на стенки сараев, основательно сложенные из тесаного камня, и если ждал чего-нибудь, то разве только появления Кима: скоро ли он придет, этот Ким?
И тут из-за правого сарая на освещенное пространство вышли два офицера-моряка, в синих кителях, в черных брюках; погоны на их плечах засверкали позолотее одуванчиков. Разговаривая друг с другом, они свернули с дорожки и прямо по траве пошли сюда, к дому управляющего. Левый, коротенький, полный, гладкобритый, что-то весело рассказывал. Правый, выше ростом, шел, слушая не очень внимательно, поглядывая вокруг; и Лодя вытянул шею: пышная рыжеватая борода этого командира двигалась по груди над по меньшей мере тремя рядами орденов. К орденам Лодя питал любопытство чрезвычайное, — мальчишка!
Он впился глазами в этот почетный иконостас. Красное Знамя… Ого! «Слава»? Нет, «Слава» — матросский орден… Ну, это медали — за Севастополь, за Сталинград… А второй справа какой же? А вот возьму и спрошу…
Он только тогда поднял глаза на лицо этого человека, когда тот остановился на месте, как бы наткнувшись на что-то совсем неожиданное.
Секунд пять они молча всматривались друг в друга — длинноватый мальчик на бородача и бородач на мальчика… Что такое?
Потом бородатый, как-то очень неуверенно разведя руками, шагнул вперед…
— Лодя? — негромко не столько спросил, сколько просто проговорил он про себя, точно боясь, что это видение рассыплется, исчезнет, как появилось. — Лодя… Это ты?
И Лодя Вересов заверещал так, что часовой вздрогнул, так, точно ему стукнуло недавно не пятнадцать, а девять, восемь, может быть, и все семь счастливых, светлых папиных лет:
— Па… Папочка! А бородища-то, откуда же бородища такая?!
Три с лишним года чуть ли не каждую ночь он видел во сне, по сто раз на дню наяву воображал себе это мгновение. Он до боли, до галлюцинации ясно представлял себе каждый волосок на папиной голове, каждое движение отцовских рук, каждую родную интонацию голоса, каждую морщинку у глаз и в уголках рта… Он все предчувствовал, все предвидел; как лучший сценарист, он сочинил и забраковал сотни разных сценариев этой будущей сцены. Но бороды он не предусмотрел. Он не сразу вышел из оцепенения, и получилось, что не сын кинулся к отцу, а отец к сыну…
Вообще-то говоря, это, наверное, все-таки стыдно, когда пятнадцатилетний парень ревет в голос, не слезая с чугунного льва юго-западнее Берлина. Да, но ведь и подполковник Вересов кусал губы, и у него прыгал подбородок. И инженер-капитан второго ранга растерянно моргал глазами, приговаривая: «Ах ты, штука какая получилась, а?» И он не знал, как тут быть. Он беспомощно разводил руками; полное, несколько бабье лицо его стало совсем уж старушечьим… «Ай-ай-ай… — повторял он, топчась около. — Ну и ну, товарищи!»
Вот как они встретились.
II. Шестнадцать лет спустя
Романы, даже самые длинные, приходят к концу. А жизнь — она не кончается никогда.