замечала она в главе «У темной вершины». —
Господин адмирал поручил мне связаться с господином Гёрделером, а слово Гёрделер могло читаться как «заговор против фюрера». Это было задание в моем вкусе».
Но на этот раз адмирал просчитался, причем в двух планах. Бомба, внесенная в гитлеровский кабинет рыцарем без страха и упрека Клаусом фон Штауфенбергом, взорвалась впустую; звезда Канариса быстро пошла к закату. А Фрея вовремя учла приметы будущей погоды: в июне месяце она успела по старому, но еще действительному приказу адмирала проскочить через швейцарскую границу.
«Неделей спустя меня уже задержал бы каждый пограничный лейтенант. Я поняла, что мой высокий шеф проигрывает, а проигрыш — это смерть…»
Говоря об этом, осведомленный «Инквизитор» впадал в совершенный восторг.
«В июне сорок четвертого года, —
как заправский романист повествовал он, —
сухим прохладным днем очаровательного швейцарского лета очень стройная молодая женщина-блондинка, напоминающая по своему типу скорее немецких аристократок времен Вильгельма Гогенцоллерна, нежели современных фашисток, но отлично одетая и причесанная по последнему слову военной моды, вошла в увитый плющом подъезд небольшого особняка на левом берегу Лиммата, у окраин Цюриха. Особняк снимал мсье Ш., винодел из Шампани, на деле — доверенное лицо господина Болла, то есть Аллена Даллеса. В руках у дамы была сумочка размером с открытое письмо и ничего больше. Это была известная шпионка Канариса Фрея. Рослый служитель встретил и провел ее вовнутрь… Двери закрылись…
Два часа с минутами спустя из садовой калитки на тыльной стороне участка, ведя правой рукой девочку лет десяти, а в левой неся большую неуклюжую сумку для провизии, прихрамывая, вышла почтенная буржуазка, по виду типичная лозаннка, — новый агент американской разведки в Европе. Ее фамилия была теперь…»
Но тут «Инквизитор» вдруг с милой многозначительностью прикладывал палец к губам:
«Т-с-с-с!» Еще не настало время отбрасывать все маски и раскрывать все секреты. Госпожа Вересова, она же мадемуазель Симонсон, она же Фрея, вольна, конечно, публиковать свои записки под любым «нон дё герр», под любым псевдонимом; той фамилии, или, если угодно, клички, под которой она числится сегодня в делах И. С. в Лондоне, мы, вероятно, не узнаем никогда…»
Дальше? Ну что ж, раз он начал вспоминать, явилось и это черное «дальше». Могло случиться все: Андрея Вересова могли в тот же день арестовать, могли заключить в тюрьму на долгие месяцы, если не годы, могли выслать и лишить права переписки с сыном… Шли последние сороковые годы. Трудно даже объяснить, почему этого всего не случилось с Андреем Андреевичем: его не тронули. Но в течение долгих лет он оставался за бортом жизни.
«Вы сами должны понять, товарищ Вересов, — доверительно, полушепотом, говорили ему, — геология — слишком важная отрасль знания и хозяйства страны. Слишком тесно соприкасается она со всей жизнью Союза, с его обороной. Геологической работой у нас — особенно на больших постах, особенно в некоторых ее отраслях — мы можем позволить заниматься только людям с незапятнанным, безупречным прошлым… Слишком много жадных глаз смотрят на сокровища русских недр оттуда, из-за границы. Многие там хорошо помнят время, когда, если не они сами, таких отцы и деды свободно рылись в сундуках Русской земли, похищали одни драгоценности, утаивали и прятали на черный день другие… Теперь это время ушло. Так разве им не хочется вернуть его? Разве не могут они попытаться взять себе в помощники то того, то другого советского специалиста? Разве не станут они искать среди нас людей слабых душою, способных потерять рассудок — этот от больших денег, тот от красивого женского лица, третий еще от чего-нибудь…
Геология — это мощь и крепость государства. Это броня и горючее ее танков, алюминий ее самолетов, золото, платина, драгоценные камни ее казны. Геология — уран атомных бомб и удобрения для пшеничных полей. Геология — все… Вот почему, с нашей точки зрения, геолог — так же как офицер генерального штаба, как крупный дипломат, как физик-атомщик — должен быть человеком десятикратно проверенным, человеком вне подозрения… А вы, к сожалению…»
Все эти затверженные слова были верны каждое само по себе. Неверным в них было одно: ведь папа ничего не знал тогда. Ведь именно он был страшно,отвратительно обманут. В чем же он виноват? Почему на него может лечь подозрение?
Лодя Вересов — из кандидата наук Вересова он вдруг опять превратился в тогдашнего Лодю, в Лодю сороковых годов — сидел на низенькой коечке, зажав руки в коленях, уронив на пол эспандер, низко опустив еще не причесанную после сна кудлатую голову. Думал? Да нет, не думал, просто вспоминал. И тяжкими же были эти воспоминания.