Место это очень любопытно: его ценят знатоки и любители нарядной питерской старины. Но и тот, кто всей душой любит новое, изо дня в день рождающееся в нашем городе, не пройдет мимо равнодушным.
Здесь что ни здание, то охранная доска. Замечателен сам дворец, приземистый и важный. Чуть западнее его поднимает ввысь готические скаты крыш небольшая кирпичная церковь — одно из немногих творений великого зодчего Баженова, сохранившееся до наших дней. Ходят темные слухи, будто от дворца к этой красной церковке и дальше, под обоими рукавами Невы, на юг и на север, графы Строгановы проложили когда-то длинные подземные ходы — на материк и на Аптекарский остров. Поискав, вы непременно найдете бойкого мальчишку из «островитян»; округляя глаза, он под секретом расскажет вам, как кто-то — то ли его брат, то ли «один физкультурник» — откопал три года назад устье этих туннелей и даже спускался туда с фонариком-пищалкой. Но далеко пробраться не удалось: ход завален кирпичом, вода капает, и страшно очень…
Правда всё это или нет, сказать трудно. Но место весьма примечательно. Шелковая гладь Невы обтекает небольшой остров, как бы обнимая его двумя гибкими руками. В стеклянной воде у берега отражаются плакучие ивы и древние дубы парков. Многое видели эти ивы и эти дубы за долгую жизнь свою.
Александр Пушкин, поглядывая вокруг, переезжал против них Невку на ялике, едучи снимать для своей семьи дачу неподалеку, на Черной речке. Александра Сергеевича Пушкина — он был в глубоком обмороке — промчал мимо них через невский лед быстрый возок в проклятый день роковой дуэли с той же Черной речки в огромный нахмуренный город…
А под теми ракитами, восемьдесят лет спустя, рабочим Сестрорецкого завода Емельянов осторожно, ни о чем не спрашивая, взял под локоть переодетого, неузнаваемого Ильича и быстро повел его среди толпы пассажиров к маленьким вагончикам дачного поезда Приморской дороги: ее вокзал был тогда тут, в Новой Деревне. Ильич уезжал в Разлив; за ним следили ищейки Керенского; даже знаменитая полицейская собака Треф была наготове, чтобы бежать по его следу… Не вышло: рабочая семья под угрозой самых тяжких кар заслонила собой своего Ленина, укрыла в прославленном позже шалаше, защитила от опасности…
Они осторожно шли по плохонькому перрону, а кругом была петербургская нищая окраина, грохот ломовиков, запах сухого конского навоза, пылища, летняя питерская жара… Теперь — все иное…
Белая ночь. Теплый, невесомый, с серебристой пыльцой, воздух…
Между Каменноостровским мостом и Строгановским дворцом возвышаются, заняв немало места, четыре новых пенобетонных корпуса. Между ними — чисто прибранные асфальтированные дворы, обсаженные молодой липой. Светятся, постепенно погасая одно за другим, квадратные широкие окна. Висят легкие балкончики. На некоторых кто-то еще сидит; девушки, пользуясь милым рассеянным светом, по-пушкински, «без лампады», читают письма. Молодые люди негромко, по-вечернему, наигрывают кто на чем. Где-то, видимо, завели патефон. В другой квартире бормочет радио. Бессонная школьная душа еще учит вслух стихи; верно, десятиклассница готовится к последним экзаменам:
Спят с открытыми фортками избегавшиеся за день ребята; звонит чей-то запоздалый безнадежный телефон. Покачивают усиками «зеленые насаждения» на окнах; у ценителей красоты — душистый горошек и настурции, у людей хозяйственных — помидоры и лучок.
Это всё и есть городок №7 МОИПа, называемый теперь так больше по старой памяти: строил его действительно МОИП, а живут в нем нынче люди разные… Широкоплечий же, гладко выбритый человек, возраст которого замаскирован многолетним морским загаром и флотской дубленой крепостью, тот человек, что, положив на стол возле раскрытой конторской книги локти сильных рук, сидит на балконе второго этажа и ничего в данный миг не делает, человек этот есть Фотий Соколов — комендант городка, его гроза и его опора.
Слова «городок» и «Соколов Фотий» значат почти одно и то же. Когда в одном из корпусов городка неожиданно лопаются зимой трубы парового отопления, у Фотия кровь так приливает к лицу, как если бы произошел разрыв его собственных сосудов. А когда однажды сам Фотий на старости лет вдруг заболел — срам сказать, какой болезнью! — скарлатиной, когда его чуть ли не силком отвезли на шесть недель в детскую больницу, — и с водопроводом и с канализацией городка тоже что-то такое приключилось. Все в городке страдали. Радовались только ребята, лежавшие в тридцать пятой палате у Раухфуса, да нянюшки этой больницы. Едва Фотий Соколов садился на своей постыдной педиатрической койке и начинал рассказ про флотские дела, состояние всех мальчишек сразу становилось лучше… Провожали его из клиники только что не со слезами и до сих пор поминают добром: «Это в том году было, когда у нас моряк лежал!»