Она посмотрела в котел и выключила керосинку.
— А я скажу: ей грех жаловаться. Ей за что-то каждый месяц по почте присылают то два доллара, то три. Два доллара регулярно; красота! Можно хоть три дня раз в день пожрать… Но — не мне вам объяснять: если бы только выпивка, — куда ни шло. А раз ты сунул нос в эти курильни, — ты конченный человек. Погодите-ка…» Да вон она является! Ну, хороша, сейчас сами увидите…
Милый Ду, я думаю, не надо рассказывать об этом Андрею Андреевичу!
Это уже за чертой города, у самой реки. Был вечер, за рекой садилось солнце. Там от берега — пыльная дорога, собственно, не дорога (шоссе тут отличные!), а так, какая-то тропа. И вот на ней из-за сараев показалась худая среднего роста женщина. Она шла с трудом, прихрамывая и, кроме того, еще шатаясь. На ней было заношенное до предела, все в пятнах, но когда-то, наверное, красивое и дорогое пальто. Летнее пальто, не по сезону. На голову она накинула старый платочек-косынку, но он сбился набок, и кое-как подстриженные светлые волосы (ах, должно быть, они тоже когда-нибудь были красивыми!) трепал ветер. Она шла, размахивая руками, то бормоча себе под нос, то останавливаясь и начиная напевать. Она была пьяная, Ду, представляешь себе?!
Фрау Куровски уже открыла рот окликнуть ее, но я замотала головой: нет, нет, не надо! Эта женщина прошла в трех шагах от нас, не обратив внимания ни на кого. Она остановилась у двери, закашлялась и сплюнула. Я узнала ее, несмотря ни на что. Да, да, это видно: в молодости она была хороша, очень хороша, Ду, этому еще и теперь можно поверить, и от этого мне стало еще страшнее. От этого и от другого.
Под пальто на ней было что-то шерстяное, я не рассмотрела точно, — какой-то жакет из темного сукна. И на его отвороте был пришпилен орден. Ты понимаешь — орден! Английский или американский — откуда мне знать, какой? — с красной и белой эмалью, может быть, даже с позолотой. Потрескавшийся испачканный орден величиной с карманные часы старого образца.
Может быть, она поймала мой взгляд. Впрочем, нет, не мой, — взгляд моего спутника. Она ухмыльнулась, глядя на нас в упор туманными светло-голубыми глазами. «Вот так-то, майнэ Геррен! — пробормотала она. — Вот так-то! Эс ист зо, яволь!» И дверь закрылась за ней»
Лодя! Это все, что я могла для тебя сделать; не проси большего. Я почти месяц не могла избавиться от нее. Она таскалась за мной днем и ночью, я видела ее во сне и наяву, в каждом темном углу… Довольно!
«Ман пла́пперт ферши́дэнэ, — сказала на прощанье фрау Куровски. — Треплются по-разному… Говорят, она была когда-то хорошей сволочью, Симонсониха. Работала не то в СС, не то в гештапо, не то где-то еще почище… Все может быть… Ну что ж, значит, туда и дорога! Может быть, на ее руках больше крови, чем на моих — щелока…».
Вот. Ты получил, что просил, Ду. Тебе нет надобности разыскивать эту женщину и вершить над ней твое правосудие: она сама исполняет страшный приговор над собой. Забудь о ней, но никогда не забывай о ей подобных. Хорошие люди! Вам особенно нужно знать, что и такие — тоже живут.
Ладно, пунктум! Точка. Не стану в этом же письме писать тебе добрых слов: их нельзя пачкать в такой грязи. Ты порадовал меня; будет великолепно, если твои надежды исполнятся и ты в самом деле поедешь в твою Африку. Милый Ду, надо ли мне просить тебя, чтобы ты тотчас же сообщил мне, как только это свершится? Немедленно напиши мне все: когда, на сколько времени, куда, зачем? Я сама еще не знаю, зачем мне это, но все возможно на этом свете, все… О Лодя Лодя, Лодя Вересов! Если бы ты знал, как мне хочется тебя увидеть, думмер Фиш! Надолго увидеть, а?
Тысяча поклонов всем, кого я знаю. Ленинграду, в котором ты пока что еще живешь. Советским людям, к которым ты принадлежишь. Твоему папе и всем городковским, и господину старшему сержанту Соломину (это он ведь сказал когда-то, что я рано или поздно перекуюсь). Я и перековываюсь, кажется: я уже ни перед кем не делаю книксенов. И, конечно, больше всех — Слепням: они и ты, вы первыми доказали мне, что все-таки хороших людей в мире больше.