— Поезжай, Дуняша! Они молодые, им трудней, чем нам, такое пережить!
Сел в машину, — и закрутилось, и пошло колесом, действительно, как тогда, в молодости… Только масштаб сегодня не тот. Поди растеряйся, попробуй начни переживать, когда в большом кабинете почти не прекращая звонит телефон, когда с первой минуты перед тобой встает одна задача сложнее другой, когда ты знаешь, что нельзя потерять ни часа, что пришло время действовать так, как будто ты сам холоден и тверд, как машина, действовать, как действуют коммунисты.
Не успел приехать на завод, как, перебивая все местные звонки, его потребовала Москва, главк. Он услышал не новое, — то, что и должен был услышать: завод имени Марселя Кашена с сегодняшнего дня уже не фабрика сельскохозяйственного оборудования. Это огромный арсенал, арсенал всеармейского значения. Всё должно быть переключено на военные рельсы точно, четко, без всякой суеты и колебаний: «Когда дашь первую продукцию, Федченко?»
Тот, кто говорил с ним, был старым знакомым, знал, к кому обращается.
— Имей в виду, Грицко, — сказал он после окончания официальной части разговора, — трудно будет! На помощников не рассчитывай: народ у тебя не старый, половина небось уже в военкоматах назначение получает. План — планом, а… Сам чувствуешь, какие комбайны завтра у тебя из ворот должны идти! Сам понимаешь.
Он понимал. Слово «трудно» было только словом; разве оно могло отразить всю правду? Уже в половине девятого позвонил главный инженер цеха №2 Григорьев: уходит на фронт. «Григорий Николаевич, всё знаю, но вы поймите и меня…» А в дверь уже стучались технологи, сменные мастера, лучшие рабочие, и все — с тем же. Вот с этим самым «трудным»; у этого «трудного» было, видимо, великое множество лиц и форм; оно рождалось сразу всюду, везде новое и везде одно и то же.
Да, конечно, всё было продумано и предусмотрено задолго. Надо создавать противовоздушную оборону, — есть план ее создания. Надо налаживать и пожарную и всякую другую охрану цехов; и тоже есть план. А вот поди осуществи сразу все эти планы. Эх, хоть бы двадцать лет с плеч долой!
Весь день в директорском кабинете «Дюфура» не умолкая дребезжали телефоны, то обычный городской, то, чаще всего, внутренний заводский, то смольнинская вертушка, то — этот только два раза в сутки — междугородний. Один раз дюфуровского директора вызвало Криворожье, завод-напарник, связанный с «Дюфуром» одним общим заказом; к вечеру за Федченкой прибежали в завком, куда он на минуту зашел: на проводе была опять Москва. Завод имени Марселя Кашена был таким существенным звеном в промышленности не одного только Ленинграда, всей страны, что его жизнью, как жизнью Кировского завода, «Треугольника», «Электросилы», «Русского Дизеля» была озабочена вся страна.
Это было хорошо, это было прекрасно. Если бы не эти бесчисленные звонки — из райкома, из райисполкома, с соседних заводов, от старых товарищей по работе и по партии, — Григорий Николаевич чувствовал бы себя странно, тяжко, неуверенно. Они были как пожатия и как крепкие мужские удары знакомых дружеских рук. Они ежеминутно напоминали: «Ты не один, Федченко… Бодрись, старик! Вспомни: не впервой нам с тобой заглядывать в темные и тревожные бездны… А разве в девятнадцатом перед нами не раскрывалась пропасть, когда Юденич, окрепнув и воспрянув после летнего поражения, снова рванулся вперед, сметая слабые посты и заслоны, забрасывая в красный тыл бесчисленных лазутчиков и предателей, когда в то же время далеко на юге поднималась пыльная буря под ногами деникинских полков, когда в панской Польше только и ждали сигнала, чтобы тоже ринуться на еще не окрепшую страну, нашу страну, твою страну?
Разве не сгущалась над нами ночь и несколькими годами позже, когда Англия предъявила свой пресловутый ультиматум Керзона, когда, казалось, вот-вот опять вцепится в неокрепшее еще, но уже страшное им до предела советское государство спущенная с цепи интервенция?
Разве не охватывала нас всех тревога в траурный день кончины Ильича, когда мы потеряли отца и учителя, когда даже железные сердца, казалось, готовы были дрогнуть перед внезапной неизвестностью?