Женя Федченко, по-видимому, устал до последнего предела: поминутно он задремывал, как под наркозом, и сейчас же резко, нервным толчком, просыпался.
— Понимаешь, Васю Хохлова сбили… — вдруг говорил он, точно возвращаясь к давно начатому рассказу. — Сгорел Вася, на двух тысячах… Такой человек, такой друг… сгорел! И… И прет, и прет, проклятый… Дым, знаешь… От самой Двины — дым. Лес горит. Хлеб горит. Дома горят, понимаешь? Что ж делать-то, Вовка, а? Как же такое допустили? Кто? Говорят: «Чего тебе, ты дерешься!» Ну, дерусь, и — что? Мне мало этой драки: я понимать хочу. Что народу делать? Гореть? Этого мало — гореть… Ты, умный человек, объясни: в чем дело?
Он замолкал, но на долю минуты; потом его снова всего встряхивало:
— Это — что же тогда? Ведь это же у нас все сразу отнять хотят. Все! О чем мы с тобой еще в девятнадцатом в Пулкове мечтали… За что твой отец в пятом погиб. За что… Куда нас вернуть хотят, в какой мир? Знаю я этот их мир, только что там, в Испании, видел… Мы с тобой в том мире не жильцы, Вовка… Ведь это — подумаешь, и в глазах темнеет. Так что же делать, Володя, что?
Вова Гамалей молчал. Все кидались так в эти дни друг к другу, ожидая если не успокоения, то хоть объяснения; и то бы легче… Да и была такая надежда, что вдруг… Вдруг найдется кто-то спокойный, знающий, «авторитетный» и, пожав плечами, скажет: «Не паникуйте. Все идет как предусмотрено. Неужели вы не понимаете? Еще два, еще три дня и…» Но вот это-то «и» не приходило. С утра все кидались к радио, к газете, к сводкам, жадно вчитывались в них и, мрачнея, откладывали свежие листы. Нет, опять то же… «Под давлением превосходящих сил противника…» «Отошли… оставили… отступили…»
— Позвольте, товарищи, как это «восточнее Даугавспилса»? Так ведь Даугавспилс — это же Двинск!
Авторитетных успокоителей не находилось. А сегодня, приехав домой, Владимир Петрович столкнулся с такой мерзостью…
В столовой на диване лежала груда каких-то трепаных — не гамалеевских, — видимо, вынутых из сырого подвала, книг. Откуда? Что за книги?
Он переменил очки, наклонился ближе… Ленин. Собрание сочинений… «Нет, не мой: новое издание…»
— Евдокия Дмитриевна, что это?
Евдокия Федченко, отворачиваясь, махнула рукой:
— Ой, Вовочка, не спрашивайте лучше… Это подумать надо, какие есть люди, хуже животного. Гриша говорит: «Мать, не переживай, это закономерно: сволочь сволочью и в гроб идет». А я — не могу я! Вы знаете, где я это нашла? В парке за калиткой, в листьях зарыто было: выбросили. Мне мальчишки показали… Выбросил! Ленина выбросить торопится. А ведь до сих пор держал; на виду небось держал: какой я преданный, какой сознательный… Эх!
Инженер Гамалей не поверил; до него как-то не сразу дошло… Погодите, но зачем же? Потом он присел у дивана на корточки, взял книжку, другую… Лицо его густо побагровело от великого стыда. Действительно, так оно и есть: на белой изнанке переплетов что-то тщательно выскоблено, вытерто… Кто-то, спрятавшись, усердно скреб книги, и эти злые, трусливые царапины визжали: «Я сдаюсь! Это не я! Меня заставили. Я не такой…»
Где же он прятался, этот «кто-то»?
Евдокия Дмитриевна махнула рукой еще раз:
— Поди узнай где… Что плохо-то, Вовочка: ничего не знает народ. Каждый свое думает, свое выдумывает… Как слепые… Не знаю я, ну, нельзя так…