Так и верно не могло продолжаться. Людям пора было узнать даже об очень тяжком, обо всем, что им грозило, представить себе всю громадность беды, нависшей над ними. И вот на следующее утро завеса приподнялась.
…Владимир Петрович сел на кровати в испуге: Женя, босой, в майке, нагнувшись, тормошил его:
— Владимир! Гамалей! Вставай… Экстренное сообщение объявлено. По всем станциям. Приемник работает?
Приемник работал. Рука Вовы Гамалея слегка дрожала на холодной головке тумблера. Вибрирующие, звучные, точно капли, падающие в металлическую чашу, по квартире поплыли ноты позывных, смешались с косым солнцем, с утренним ветром и, как тонкие гвозди, надолго, может быть, навсегда, прикрепили к памяти присутствующих этот ранний час, эту еще спокойную прохладу, и живое трепыхание — еще мирных! — занавесок на окнах, и болезненное ожидание… Чего? Правды.
Пусть страшной, пусть злой, но необходимой, как воздух, — чтобы можно было устоять.
В постепенно сгущавшейся тишине весь огромный город, казалось, привстает на цыпочки, чтобы не проронить ни слова, ни звука — ничего… Мы так сжились с нашей техникой, что почти не удивляемся ей. Мы не замечаем ее чудес, а ведь они фантастичны.
Месяцами, если не годами, ползли вести по лицу нашей огромной страны каких-нибудь сто лет назад. Уже отгремело Бородино, а в Петропавловске-на-Камчатке обсуждали еще как свежую новость рассказ о том, что Наполеон и его «двунадесять языков» перешли через Неман. Бонапарт, закрываясь собольим воротником, мчался прочь от тонких берегов Березины, а где-нибудь под Хабаровском священники в церквах все еще читали народу царский указ о созыве ополчения… А теперь?
В один и тот же час, словно поднятая от сна одним и тем же толчком, поднялась вся страна, бесчисленные миллионы людей. В Ленинграде и Ереване, в Архангельске и Одессе в одни и те же секунды руки подносили к ушам микрофоны, включали репродукторы, вращали ручки приемников…
Одни, взлохмаченные после недолгого сна, грузно присаживались к столам, другие выбегали на улицу к ближайшему громкоговорителю — странные рупоры этих герольдов современности, похожие на трубы неуклюжих угловатых граммофонов, темнели тогда на многих фонарных столбах. Третьи стучались, сперва деликатно, потом настойчиво, наконец сердито, в двери лучше радиофицированных, но нерадивых соседей. Страна хотела знать. Народ не мог дольше оставаться в неведении, он был достоин соучастия в тревогах и радостях, в раздумьях и решениях, народ. А знание и доверие отпускалось ему в те годы такими скупыми крупицами…
Сквозь балконную дверь был виден все тот же двор городка, окна второго корпуса, залитые солнцем, ворота в густой еще утренней тени. Нет, теперь — никакой ночной летаргии! Все пробудилось и встревожилось: откидывались шторы, хлопали створки дверей, переговаривались возбужденные голоса. Кто-то спрашивал: «А Трофимовым сказали? У Трофимовых-то работает?» Кто-то кричал: «Раечка! Рая! Алло! Да разбуди же Сашу, сумасшедшая…» И во многих оставшихся на лето пустыми квартирах настойчиво, упрямо, безответно раскатывались напрасные телефонные звонки…
Владимир Гамалей протер очки замшевой тряпочкой; ему стало холодновато. Ведь то, что он видел вокруг себя, происходило сейчас везде: от мыса Диомида, что за Чукоткой, в виду Америки, до крымских курортных городков на Черноморском теплом побережье. Сотни тысяч, миллионы, десятки миллионов людей затаив дыхание ждут. Чего ждут они? Ответа на свои надежды и опасения, прямого слова ободрения от тех, кто знает больше, чем они, совета и приказа, поддержки и толкования. Ждут слова партии — той, за которой шли вот уже двадцать с лишним лет, которой верили и в девятнадцатом, и в тридцатых, что бы ни происходило вокруг, какие бы тучи ни затемняли солнце… Казалось, само небо за окнами как-то принахмурилось от этого всеобщего молчаливого ожиданья… И вот…
Суровые слова прозвучали в Москве, но услышал-то их весь народ. Они разнеслись всюду, где только понимали русскую речь, где жили советские люди.
В сообщении говорилось прежде всего, что Красной Армии доныне еще не удалось остановить врага. Воспользовавшись внезапностью своего бесчестного нападения, он все еще лезет и лезет вперед, и опасность, и тяжелая угроза, нависшая над нашей Родиной, не уменьшилась. Она существует; наше отечество в опасности.
Радио — удивительная вещь! Когда несколько репродукторов расположены цепочкой, все дальше и дальше от слушающего, оно каждую фразу, каждое слово начинает повторять по нескольку раз, как бы перекликаясь тревожными, из неведомых далей доносящимися, подтверждающими голосами: