Радиоприемник «Волны Балтики» был кустарным: тыл не успел снабдить бронепоезд всем, что положено, и этот «механизм» наспех собрал из подручных запчастей великий радиоспец, сержант Токарь. «Механизм» работал нехотя, снисходя к горячим мольбам своего создателя. Токарь, никакой не радист, а оружейник бронепоезда, трепетал перед своим хрупким детищем, трясся над ним, как над смертельно больным ребенком. Он боялся дышать; пот пятнами проступал на его тельняшке.
— Товарищ командир! — свистящим шепотом заклинал он. — Ой, да записывайте побыстрее… Неровен час — сядет техника, что тогда?
Андрей Вересов сломал второй карандаш… Хорошо, что еще в Горном научился стенографировать лекции, — пригодилось!
Бронепоезд пятые сутки был в окружении. Со своими — никакой связи. Собственно, верх безобразия: хороша была подготовка к войне! Если бы не Токарь, что бы делали? Впрочем, чего уж там; поздно ныть, воевать надо. Потом разберемся, кто виноват… Давай, давай, Токарь: хоть будем знать, каковы директивы командования…
При вынужденном отходе частей Красной Армии… не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона… ни килограмма хлеба, ни литра горючего…
— Слыхали, Вересов? — говорил Белобородов своему помощнику. — Все уничтожать. Подвижной состав угонять. А мы, лопухи, миндальничаем…
В занятых врагом районах нужно создавать партизанские отряды, конные и пешие, создавать диверсионные группы… создавать невыносимые условия для врага…
Приемник ильжовской средней школы под Лугой был не чета токаревскому. Он был даже не покупной, а премиальный, с металлической дощечкой: «За выдающиеся достижения в краеведческой школьной работе». Он брал Москву не слабее, чем Ленинград, брал много станций.
Приемник стоял в учительской у окошка. Из сада сильно и крепко пахло сиренью, там звон стоял от птичьего гомона, но не это мешало. На стенах учительской висели лучшие работы ребят: «Лисина Екатерина. Развитие сеянцев сарептской горчицы. Колхоз Ильжо», «Дроздов Иван. Разрез культурных слоев городища Надевицы, к с/в от озера Врево». На столе еще лежали аккуратно связанные на лето большие деревянные циркули, видавшие виды классные линейки… И вот это мешало гораздо больше: на это трудно было смотреть, слушая такое по радио. Директор школы Алексей Родных и не смотрел в ту сторону; он отворачивался, чтобы не лез в глаза этот вчерашний мирный, так много обещавший день.
…создавать диверсионные группы… для поджога лесов, складов, обозов…
Директор, если смотреть на него со стороны, слегка походил на Климента Тимирязева; недаром старшие и звали его между собой «профессором Полежаевым». Он сидел в стареньком глубоком кресле, уйдя в него по самые плечи (еще из фандерфлитовского имения родом было это кресло). Сидел совершенно недвижно; чуть шевелились только пальцы сложенных на коленях рук. Нет, он не записывал, это ему было не нужно: цепкая память историка и педагога схватывала все накрепко со слуха.
Зато Иван Архипов, колхозный кузнец, старый кавалерист-буденовец, не мог ни секунды оставаться в покое. Цыганское острое лицо его поминутно меняло выражение. То он морщился так, что смольно-черные волосы почти сходились с такими же черными бровями, то вскакивал со стула, то яростно замахивался кулаком — вот так бы и трахнул по столу, да ведь приемник: а вдруг батареи сдадут?
— Ага, а я что говорил, Лексей Иваныч? — яростно шипел он. — Партизанские отряды… правильно! Это можно. Создадим! Чего, чего? Кому «невыносимые условия»? Гитлерам? Создадим в лучшем виде! А слышали: кавалерию вспомнили… Но… Лексей Иваныч… Это — где немец захватил. А нам-то что делать, а?
Директор, покашливая, молчал, смотрел сквозь очки в окно, в синее, очень синее, очень пустое пока, небо. «Эх, Игнатьевич, не торопись… Найдется и нам дело…»
Товарищи! Наши силы неисчислимы. Зазнавшийся враг должен будет скоро убедиться в этом… Государственный Комитет Обороны… призывает весь народ сплотиться вокруг партии… для разгрома врага, для победы… Вперед, за нашу победу!
Приемник ильжовской школы замолк. Замолкли одновременно с ним тысячи, десятки радиоточек во всей стране, во всем мире. В течение нескольких секунд где-то там, за их мембранами, за лакированными стенками, в глубине рупоров, словно еще дышала, как бы еще ощущалась та безмерная даль, сквозь которую долетают да нас радиоволны. Потом что-то щелкнуло — и та марсианская эфирная тишина заменилась своей, земной, здешней… И люди стали медленно расходиться от приемников… Мало кто из них сразу же заговорил, мало кто счел возможным так вот взять и высказать свое мнение. Большинство молчали, точно оглушенные услышанным… Или, может быть, всем подумалось одно: «Вперед, за нашу победу!..» Да, так оно и будет: страна пойдет к ней и дойдет до нее… Но как еще далека она от нас, сколько горьких ступеней придется преодолеть, чтобы подняться к ее вершине… Какой ценой придется ее оплатить? И кому посчастливится увидеть ее своими глазами, услышать счастливый гул того дня?»