Он чуть посмеивался себе в усы, глядел на смущенную и печальную Фенечку.
— Командирша-то наша, — проговорил он Евдокии Дмитриевне вполголоса, — помрачнела! Недовольна! Володенька вовсе из повиновения вышел. В первый раз в жизни не она его, он ее в дорогу снаряжает… Ничего, образуется! Привыкнет!
Фенечка Гамалей действительно чувствовала себя обиженной и одинокой. Это было совершенно новым для нее ощущением: ее заставили подчиниться; настояли на том, чтобы она уезжала подальше от фронта. И кто настоял? Владимир! Вовик! Тот самый очкастый Вовик, который еще там, в Пулкове, двадцать лет назад всегда покорно слушался каждого ее слова; который часами «стоял в углу» за нее, за ее проказы; по первому ее приказу покорно лез в самую гущу крапивы в саду.
Столько лет потом она следила за ним, завязывала на нем шарф, выбирала для него и место летнего отдыха, и галстук по своему вкусу!.. А вот теперь он оставался тут, в суровом «угрожаемом» мире, а ее сумел выпроводить в безопасное место, далеко на Урал! Она не могла понять, как такое случилось. И еще это отцовское вечное спокойствие!.. Украинское спокойствие, с насмешечкой!.. Ох, была бы ее воля!
Эшелон ушел в четырнадцать ноль-ноль. Проводы тех дней невозможно описывать: никто не знал, на сколько времени (а может — навек?) они расстаются. Никто не рисковал сговариваться о встрече… Плакали? Да, конечно, плакали, но как-то наспех, в чрезвычайном смятении…
Владимир Петрович в последний раз поцеловал своих малышей, а потом и насупленного, не смотрящего никому в глаза Макса Слепня. Мальчик едва сдерживался: во-первых, отец уже отправился, получив назначение, в часть за два дня до этого; его не было на вокзале. Разве не горько?.. А потом Максика мучило мальчишеское самолюбие: Лодя, как взрослый, остается здесь, в Ленинграде, а его, точно маленького, вместе с гамалеевскими близнецами, везут в тыл…
Все вместе, пестрой толпой, вышли провожающие на площадь. Среди них было больше мужчин; издали можно было заметить только веселую летнюю шляпку Милицы Вересовой. Милица только немного всплакнула, расставаясь с Фенечкой: от слез портится лицо — артистка не имеет права плакать!
Григорий Николаевич Федченко хмуро покосился на Мику: что бы там ни говорила дочка, не нравилась ему эта… особа! Хороша-то хороша, и ума не отнимешь, а…
Григорий Николаевич, надо сказать, вообще был в несколько смутном состоянии. Он не волновался за Феню, нет; ее судьба его не тревожила. Подумаешь — Урал! И на Урале люди живут! Обтерпится. Теперь дело для всех найдется: скучать будет некогда. И младший сын» Женя, тоже не вызывал в нем особых опасений. Оба они, сын и дочка, издавна были в его глазах особенными, не во всем понятными для него людьми. Жили, не очень советуясь с родителями, строили все по-своему. Такие уж есть!
Совсем другим в глазах старых Федченок выглядел Вася, старший. Этот — трудно даже сказать, почему? — как был, так и остался для них наполовину ребенком. Все им казалось, что он чересчур тих, скромен, застенчив…
Он стал уже подполковником, Василий Григорьевич, виски начали седеть, а отец и мать все по-старому тревожились за него, как в девятнадцатом году, как за маленького. Кто знает: может быть, просто он, первенец, живее, чем младшие дети, напоминал им далекую молодость, давние годы, скудный Овсянниковский переулок за буйной, знаменитой своим революционным энтузиазмом Нарвской заставой тех дней?
Именно поэтому Вася до сих пор был им еще ближе, чем другие дети. Все время казалось им, что за ним следует приглядывать, помогать ему, да и тихой, неразговорчивой, а такой ласковой жене его, Марусе…
Василий Григорьевич Федченко, человек всеми уважаемый, подполковник Красной Армии, командир полка, тихонько посмеивался обыкновенно, получая заботливые, подробные письменные советы от своих стариков. Сам-то он давно уже перестал считать себя «смирным», «неопытным», излишне «застенчивым»… Никому из его товарищей и подчиненных также не пришло бы в голову, что их командир нуждается в заботе: он сам заботился обо всех.
Но что ж ты поделаешь? Родительское сердце всегда таково…
Нет, полк, которым командовал Василий Федченко, восемьсот сорок первый полк двести шестьдесят девятой дивизии генерал-майора Дулова, не имел никаких оснований считать своего командира тихоней или сомневаться в его жизненном опыте.
Подполковника знали за человека скромного и деликатного, за прекрасного теоретика, уделяющего очень много внимания тому, что обычно зовут «работой над собой». Как все такие люди, он, может быть, казался более сдержанным, скупым в выражении своих чувств, чем прочие. Но ни слишком мягким, ни нерешительным его назвать никак было нельзя. Напротив того: в принятых решениях — тверд. С подчиненными — справедлив безукоризненно… В целом — командир!