Красноармейцы любили своего подполковника почтительно и спокойно. Товарищи уважали его и верили ему беспрекословно. Политработники часто ставили его в пример младшим: о нем говорили, как о безупречном коммунисте, гражданине и воине, какими должны быть все.
Перед войной восемьсот сорок первый, вместе со штабом дивизии, стоял в Великих Луках. Другие полки ее временно разместились в старых Аракчеевских казармах, где-то на Волхове. Это очень раздражало генерал-майора, но что же поделаешь? Сразу ничто не достигается… Шла хлопотливая, повседневная работа, та самая, от которой зависит и сама победа в будущей войне, — незаметная деятельность командиров и политработников в мирное время. И вот уже четыре года, как Василий Григорьевич по разным причинам никак не мог собраться в отпуск: каждое лето что-нибудь да мешало.
Наконец случилось долгожданное: он отпуск получил. Точнее сказать, на отпуске настоял человек заботливый — сам генерал-майор. Двадцать первого июня подполковник должен был сдать полк заместителю; двадцать второго отправиться через Ленинград на юг.
Утром в воскресенье Василий Григорьевич, не веря в свою удачу, ехал из города на вокзал. Ежедневное, полковое никак не хотело уходить. Все приходило на память: то гимнастический городок, который начали строить над Ловатью, то красноармеец Маляров: у парнишки обнаружились удивительные музыкальные способности; не забудет ли замполит Дмитриев зачислить его в музыкальный кружок? С некоторым усилием подполковник оторвался от своих мыслей…
И вот уже, понемногу светлея, начало возникать перед ним то дорогое и радостное, что он должен будет увидеть завтра-послезавтра: Муся, жена (она была сейчас в Ленинграде, на курсах усовершенствования ветеринарных врачей), милые, опущенные вниз шевченковские усы бати; дорогие морщинки маминого лица, глазастая рожица племянницы, Тонечки Гамалей, которую он знал по карточке, но ни разу не видел еще воочию… Двое суток в Ленинграде, а потом — долгий беззаботный путь на Кавказ, зеленоватое стекло прибоя; дельфины скользкие, как из глазированного фарфора, там, в волнах; неторопливые прогулки в горах — к Агурским водопадам, на Ачиш-Хо, на Красную Поляну… Нет, хорошо все-таки в отпуске!
Когда мотоциклист из штаба на полном газу, в клубах пыли, догнал его там, на полдороге к вокзалу на шоссе, он долго вглядывался непонимающими глазами в торопливые каракули генеральской записки. Что? Как? Да нет, не может быть! Неужели посмели?!
Все то, о чем он только что думал, что уже почти видел: черноморская лазурь, ямочка на Мусином подбородке, мамина вечная швейная машинка у окна (он помнил ее с самых первых дней детства!) — все это дрогнуло и, туманясь, как в кинофильме, поехало куда-то в сторону…
А на место этих ясных, милых образов, совершенно помимо воли комполка, вырвалось из темных глубин памяти то, чего он не только не видел, о чем даже не вспоминал уже много, очень много лет: сложенная из грубо тесанных каменных плит стена Копорского замка, неправильный пролом в ней и… И черные маленькие фигурки, бегущие и падающие на траву там, за оврагом, под убийственным огнем девятнадцатилетнего пулеметчика-красноармейца Васи Федченко… Вон, вон, под одиноко стоящим среди поля раскидистым деревом…
Как? Опять они? Опять сюда, к нам? Да разве не покончили с ними тогда, в той далекой смертельной битве?
Сорокалетний подполковник Федченко, Василий Григорьевич, сморщившись, взялся пальцами за поседевшие виски свои. «Передышка!» — вздохнул он устало и трудно. Вздохнул один только раз, не более. «Кончилась передышка!»
— Поворачивай обратно, брат Клячко! — сказал он секунду спустя своему ездовому, выпрямляясь и расправляя плечи. — Съездил в отпуск ваш комполка! Выходит — мы все двадцать лет последних в отпуску жили. Гитлер войну нам сегодня объявил, Клячко…
Вечером полк получил через штадив распоряжение впредь до особого приказа оставаться на месте. Возбужденные солдаты уснули, как и вчера, в тех же казармах, на тех же койках, но только уже совсем в другом мире.
Казармы были уже затемнены. Слова «противовоздушная оборона» впервые получили особый, не шуточный, не мирного времени смысл. В штабе полка не спал никто. Все было тем же, и все переменилось; проходя вечером возле плаца, мимо недостроенного гимнастического городка, Василий Григорьевич только головой покачал при виде белых штабелей реек и брусьев… Осталось это все — на долгое время!