— Который Вешняков? — спрашивала санитарка из тамбура вагона. — Да нет, Вешняков — легкий, это — Борисяк… Давайте его скорее вот в тот вагон…
Люда ничего не успела подумать в тот миг, только задохнулась от всего сразу: от жалости, от боли, от гневной и злой обиды. Точно за тридевять земель до нее донеслись слова: «Вторая бригада, да… Ну, это же орлы, морская пехота! Чудесно дрались, но потери — страшные…»
«Морская пехота… — звучало в ее ушах, когда она уже сидела в вагоне. — Морская пехота… Орлы…» Кимка!
Поезд миновал Волосово, Кикерино, Гатчину. За окном плыла задумчиво-светлая белая ночь; неведомые леса, широкие туманные поляны… Тоненький месяц неторопливо пробирался между еловых вершинок. Окопницы, прислонясь друг к другу натруженными плечами, почти все спали; самые разные женщины — студентка рядом с пожилой дворничихой, тоненькая девочка-подросток почти на руках у полногрудой «чужой мамы».
Ланэ не заснула. Она безмолвно сидела в углу вагона, смотря в запотевающее поутру окно. Господи, как радостно смотрела бы она в него, если бы… Грузным комом боли, поворачивалось теперь у нее в груди большое, тяжкое горе Родины: не могла она спать, не могла и смотреть! И работы этой ей было мало: какая это работа! Ей хотелось делать что-то совсем другое, опасное, трудное, невозможное, что сразу же зримо помогло бы и всем… и Кимке…
Может быть, кто-то подслушал то, что она думала? В Ленинграде на столике у кровати она нашла новую повестку из райкома: комсомол перебрасывал Людмилу (Ланэ) Фофанову на работу в МПВО — в противовоздушную оборону. Что она будет делать там? Будет дежурить на одном из наблюдательных постов и обучаться в то же время на специальных курсах.
В окно комнаты был виден на той стороне Невы шестиэтажный серый дом и на его крыше нечто вроде легкой, только что построенной и еще неокрашенной беседочки. Сидеть там и смотреть, откуда грозит враг, вот что ей предстояло…
Люда обрадовалась такому поручению, оно показалось ей почетным: боец эмпевео! Боец! И вдруг Мария Петровна самым огорчительным образом возликовала: «Ну вот и чудненько! По крайней мере — ближе к дому. А то душа изболится, пока ждешь…»
Ах, вот как? Оказывается, это — тихое местечко? Другие едут — попадают под обстрелы с воздуха, их бомбят, а ее поближе к дому? Это почему же так?
Она помчалась в райком протестовать: ей не нужно тихих местечек! Кимка тоже мог бы остаться при конструкторском бюро, сам Владимир Петрович говорил… Нет, не выйдет…
Нужный отдел в райкоме она нашла не сразу: тут все стало теперь по-новому. Из старых знакомых — никого, таблички с привычных дверей сняты. Какие-то молодые парнишки в военной форме курят на лестницах, сидят на окнах… «Катенька, а где же Лавров?» — «Лавров ушел в противодесантный отряд политруком». — «А Вадик Горенко?» — «В летной школе». — «А Таня Болдырева где?» И вдруг девушка, с которой Ланэ говорила, вместо ответа заплакала. Она не всхлипывала, не произносила ни слова, но слезы так и бежали по ее круглым свежим щекам. «Та… Танечка… — все начинала и не могла докончить она. — Танечка Болдырева…»
Санитарку Болдыреву Татьяну, восемнадцати лет, разорвало немецкой миной там, южнее Пскова…
Очень смущенная, Ланэ шла по нижнему коридору, ища того товарища, который был ей теперь нужен, про него сказали: «Этот тут!» На повороте она прислушалась: странное звяканье, какой-то невнятный шелест доносился до нее, растекаясь в пустоте комнат. Она приоткрыла ближайшую дверь и удивилась еще сильнее.
Полкомнаты занимала груда стеклянной посуды, наваленной с низа и чуть ли не до потолка, даже окно было закрыто ею; сквозь этот ворох тек неверный зеленоватый свет, точно в подводном царстве.
Перед горой зелено-прозрачных, коричневых, бесцветных бутылок стояла шеренга столов. Три или четыре девочки пионерки, нахмуренные, с озабоченными лицами, двигались за ней, быстро и ловко принимая бутылки, которые из матерчатых сумок, из корзин и мешков доставали по сю сторону столов такие же серьезные мальчишки. Еще две девочки в глубине укладывали бутылки в большую прачечную корзину. Та, которая стояла у края столов, сердито выговаривала мальчику: