Забастовка
В связи о ухудшением положения рабочих-немцев ухудшилось, понятно, и положение пленных. Нас стали хуже кормить. В лавочке уже ничего с’естного нельзя было купить. Кроме того, ввели и ночные работы. При том питании, какое мы получали, трудно было работать в ночную смену. Начались заболевания. Мастера и особенно управляющий шахтой стали вести себя вызывающе.
В один прекрасный день нам об’явили, что норма выработки увеличивается приблизительно на четверть существующей. Этот приказ пленные отказались выполнять и продолжали вырабатывать прежнюю норму. В ответ на это администрация стала сбавлять порции обеда и ужина. Пленные стали работать еще меньше, порцию уменьшили втрое, — пленные перестали совершенно работать. Уходили и приходили в шахты по гудку, но больше одной вагонетки никто не выгонял.
На второй день в шахту прибежала вся администрация, пришел и караульный унтер-офицер; грозили, наконец, стали уговаривать, но никаких результатов не достигли.
В субботу вечером нам об’явили, что так как сегодня не была выработана норма, то завтра отдых нам не будет предоставлен.
В воскресенье, в шесть часов утра, как и в будни, раздалась команда: «Austreten!» (выходи!), но из пленных никто не собирался выходить из барака. Тогда в барак вошли часовые и стали нас выгонять прикладами. Послышался крик, протесты. Наконец, барак очистили. Со штыками на-изготовку погнали нас в шахты; когда некоторые хотели вернуться в барак, часовые взяли ружья на прицел.
В шахте мы не приступали к работе, копались в угле, а вагонеток не насыпали. Видя, что ничего путного не получается, нас погнали обратно в барак.
Ждали, что будет дальше. Явился унтер-офицер в сопровождении управляющего и выкрикнул три наших фамилии (мою и двух Озолинов). Почувствовалось что-то неладное. Нас троих уже раньше администрация подозревала в организации забастовки.
Когда мы втроем вышли в коридор, унтер-офицер держал в руках три длинные веревки. Он трясся от злости и, видно, был страшно взволнован.
Ничего не говоря, унтер набросил на каждого из нас по стянутой в аркан веревке и потащил во двор. Признаться, такого казуса от унтера, который все же слыл хорошим человеком, мы не ожидали.
На дворе нас привязали к стоящим там же столбам. Привязывал — сам унтер-офицер. Начал с аркана, стянул его довольно сильно и притянул веревкой руки и ноги к столбу.
Недалеко от нас собрались кучкой часовые, мастера и долго смотрели на это необыкновенное зрелище. На лицах мастеров и управляющего играла счастливая улыбка.
Не знаю, сколько времени мы висели, но нами успели полюбоваться местный пастор, потом доктор.
Мы молчали. Да и трудно было бы говорить, — веревка врезалась в шею, руки. В душе кипела злость… Стал накрапывать дождь, веревка мокла и натягивалась еще больше.
Наконец, решили нас освободить. Тот же унтер развязал веревки, и мы едва стояли на ногах. Промокшие веревки оттянули ноги, болели руки, шея.
Вечером всем троим об’явили, что завтра утром нас отправляют в лагерь, где посадят под арест, как бунтовщиков и подстрекателей.
Так кончилась наша забастовка. На второй день пленные вышли на работу, и, как передавали нам впоследствии, администрация уже больше не пыталась увеличить норму выработки.
Опять в лагере
Радостно шагали мы с часовым на вокзал. Нас не страшил арест в Гамельне. Пусть что, но хуже валлензенской шахты не будет. По крайней мере, несколько суток побудем в лагере, узнаем, что творится на белом свете.
Утро было холодное, моросил мелкий дождик. Дорога была грязная, но мы шагали так быстро, что часовой еле-еле поспевал за нами.
На вокзале почти никого не было. Ждать пришлось недолго. В поезде мы заняли общее со всеми остальными пассажирами купе. На этот раз мы уже были вне всякого интереса для едущей публики. К осени 1915 года в каждом селении работали пленные, и появление их в вагоне принималось как самое обыденное явление.
Пассажиры вели между собой оживленные разговоры о войне, дороговизне, — двух вечных темах тогдашнего времени. Пережевывали старое. Для нас, встречающихся ежедневно с немцами, эти разговоры ничего интересного не представляли.
На улицах Гамельна можно было видеть почти исключительно военных, да отправляющихся в школу детей. Так как было утро, то на улицах встречались и военнопленные, которые командами направлялись на городские работы. В общем было серо. Не было и половины той пышности и чванства, что мы видели осенью 1914 года и даже весною 1915 года.