СПРАВКА.
Большая аудитория Политехнического музея никогда не вмещает всех желающих послушать Маяковского.
А вы знаете, из кого всегда состоит эта аудитория – извольте: вхутемасовцы, мейерхольдовцы, рабфаковцы, свердловцы, восточники и просто рабочие, красноармейцы и коммунисты. Не буду голословным и продемонстрирую факты:
Маяковский производит чистку поэтов. Под оглушительный рокот одобрения «третьего сословия» летят на смарку «общепризнанные» и «академики» – бальмонты, брюсовы, ахматовы, – весь заплесневевший российский Парнас. И под тот же гул восторга поверяют и зачисляют в поэты истинно-революционных мастеров слов – Асеева, Крученых, Каменского и других, у которых каждая закорючка пера, – блестящий электромагнитный искровой разряд. И лишь жалобными голосками попискивают свои протесты случайно забредшие сюда литературные недотыкомки-белогвардейцы, которые все еще пыжутся отстоять свой старый литературный строй во главе с абсолютным монархом А. С. Пушкиным.
Итак А + В + С + Степанов-Скворцов
Вхут. + рабф. + красноарм.
Чему равняется, не знаю – мы проходили только до одночленов. И вообще это, по моему, из высшей математики (вскольз – всегда так отвечают своим ученикам репетиторы, когда не могут решить задачи).
Несомненно только одно, что удельный вес числителя значительно меньше массы знаменателя. Литературные попутчики революции здесь становятся революционной массой.
ПОЧТИ ВЫПИСКА ИЗ ПРИКАЗА:
Маяковский работает в руководящем органе печати в ЦК РКП (пресбюро).
Однако, Пильняку, пожамши ручку, давно дали возможность фактически издательствовать, несмотря на то, что всем как будто не понравилось, что у Пильняка «революция половыми органами пахнет».
А вот Маяковскому, несмотря на то, что очень даже понравился, упорно все-таки не разрешали левофронтствовать и только теперь «сподобился».
ЕЩЕ ОДНО ИНТЕРЕСНО.
Почтенные академики и целомудренные хранители святого искусства никогда не пустят на свои страницы футуриста, хотя бы он и заливался «стальным соловьем». И в то же время – приют священный находят там талантливейшие идеологи православной червонной Руси – Максимилианы Волошины, и в то же время они не стесняются заниматься в своих девственно-чистых журналах производством отвратительнейшего позорнейшего шоколада.
В ЧЕМ ЖЕ ДЕЛО?
А дело вот в чем. Когда однажды Гегелю указали на противоречие историческим фактам его диалектических выводов, он изрекзнаменитое: там хуже для фактов. Вот, мне и кажется, что некоторые так и не перевернули до сих пор с головы на ноги гегелевской диалектики, и они тоже, когда им указывают на противоречащие их взглядам факты, убежденно повторяют: – тем хуже для фактов, тем хуже для фактов, тем хуже для фактов.
НЕДАВНЕЕ.
В дни, когда взвыл британский меморандум и наши глаза сверкали гневом и жутью, это новый общественный, если хотите, футуризм рука об руку с красной общественностью со статуи Свободы «разворачивал в марше» революции искусства дефилирующие колонны российского пролетариата.
В комнате трое. Я спорю с ответственным партработником о Маяковском. Главный его аргумент – «непонятен массам». Прочли о голоде – говорит: понятно, но… крик беспомощности, не больше. Вступился яростно рабфаковец и начал тоже грызть Маяковского, главным образом, за то, что «ерундовскую поэму о солнце написал в такую тяжелую годину». Прочел «о дряни», – на лице первого блаженная улыбка: «вот это ловко». А рабфаковец каким-то образом с книжкой очутился за столом и старательно втихомолку вписывал к себе в блок-нот прочитанные стихи.
Больше ничего.
Клуб Сталина. Народищу тьма. Докладчик чистит на все корки Маяковского. Без всякой аргументации – так, просто, как все (ставил в вину даже то, что «денег много загребает»).
Не вытерпела аудитория, в большинстве красноармейцы, пролетарские поэты и комунисты-работники из ЦК. Шумно протестовала. Тогда выступил пролетарский писатель Ляшко и сказал:
– Товарищи, будем дисциплинированными даже и при такой пошлости, какую приходится слышать от докладчика.
И еще выступил приехавший из провинции рабочий и сказал попросту, что Маяковского знают и понимают даже они, провинциалы, и поэтому ему чрезвычайно странно в Москве слушать такие доклады.