С. Третьяков.
О. М. Брик.
По поручению Лефа: Н. Асеев.
Н. Чужак.
В. Файдыш.
И. Кан.
С. Зандер.
Присоединившиеся к протесту т. т.: А. Додонова.
В. Плетнев.
Л. Авербах.
и Юр. Либединский.
В техконторе Д. Л. Гандлер, Москва
II. Практика
В. Хлебников. Образ восстанья
(Из поэмы «Морской берег»)
«Верую» – пели пушки и площади.
Образ восстанья явлен народу.
На самовар его не расколешь,
Господь мостовой вчерашней кровью написан
В терновнике свежих могил,
В полотенце стреляющих войск,
Смотрит с ночных площадей
Оклад из булыжных камней
Образ сурового бога на серой доске
Поставлен ладонями суток
Висит над столицей. Люди молитесь!
. . . . . . . . . .
Пел пуль пол –
Ветер свинцовый
Темной ночи набат
Дул в дол голода дел
Стекла – прекрасными звездами.
Слезы очей – пули полета.
Шаги по стеклянному снегу
Громко хрустят.
. . . . . . . . . .
Пели пули табора улиц
Ветер пуль
Дул в ухо пугливых ночных площадей
Небо созвездий наполнило куль,
Облако – гуль прянуло кверху.
Нами же срубленный тополь падал сейчас.
Рухнул листвою шумя?
Или устав нести высоту
Он опрокинулся и схоронил многих и многих?
Срубленный тополь, тополь из выстрелов
Грохнулся на земь свинцовой листвой
На толпы, на площади
Срубленный тополь, падая, грохнулся
Ветками смерти скрыв лица у многих
Лязга железного крики полночные
И карканье звезд над мертвецкою крыши.
Эта ночь – темнее голенища.
Множество звезд, множество птиц
Вдруг поднялось кверху
Мною испуганы.
В. Хлебников. Иранская песня
Как по речке по Ирану,
По его зеленым струям,
По его глубоким сваям,
Сладкой около воды
Ходят двое чудаков,
Да стреляют судаков.
Они целят рыбе в лоб,
Стой, голубушка, стоп!
Они ходят, приговаривают.
Верю – память не соврет –
Уху варят и поваривают.
«Эх, не жизнь, а жестянка»…
Ходит в небе самолет,
Братвой облаку удалой
– Где же скатерть самобранка,
Самолетова жена? Иль случайно запоздала,
Иль в острог погружена?
Верю сказкам наперед;
Прежде сказки станут былью,
Но когда дойдет черед
Мое мясо станет пылью
И когда знамена оптом
Пронесет толпа, ликуя,
Я проснуся в землю втоптан,
Пыльным черепом тоскуя.
Или все свои права
Брошу будущему в печку?
Эй, черней лугов трава,
Каменей навеки речка!
В. Хлебников. Навруз труда
Снова мы первые дни человечества!
Адам за адамом
Проходят толпой
На праздник Байрама
Словесной игрой.
– В лесах золотых
Заратустры,
Где зелень лесов златоуста!
Это был первый день месяца Ая.
– Уснувшую речь не забыли мы
В стране, где название месяца – Ай.
И полночью Ай тихо светит с небес,
Два слова, два Ая,
Два голубя бились в окошко общей таинственной были…
Алое падает, алое
На древках с высоты.
Мощный труд проходит балуя,
Шагом взмах своей пяты,
Трубачи идут в поход
Трубят трубам в рыжий рот,
Городские очи радуя
Золотым письмом полотен.
То подымаясь, то падая,
Труд проходит беззаботен.
Трубач обвитый змеем изогнутого рога!
Веселым чародеям
– Широкая дорога!
Несут виденье алое
Вдоль улицы знаменщики,
Воспряньте все усталые!
Долой, труда погонщики!
Это день мирового Байрама.
Поодаль, как будто у русской свободы на паперти,
Ревнивой темницею заперты,
Строгие грустные девы Ислама.
Черной чадрою закутаны,
Освободителя ждут они.
Кардаш, ружье на изготовку
Руками взяв, несется вскачь,
За ним летят на джигитовку
Его товарищи удач.
Их смуглые лица окутаны в шали,
А груди в высокой броне из зарядов,
Упрямые кони устало дышали
Разбойничьей прелестью горных отрядов.
Он скачет по роще, по камням и грязям,
Сквозь ветер, сквозь чащу упорный скакун,
И ловкий наездник то падает на земь,
То вновь вверх седла изваянья чугун.
Так смуглые воины – горных кочевий,
По братски несутся, держась за нагайку.
Под низкими сводами темных деревьев
Под рокот ружейный и гром балалайки.