Требуется выяснить мелодику Чеховской прозы – и льются красивые, узорные слова. Чеховская мелодика этим не уясняется, ровно как ничего от этого не выигрывает и марксистский метод. «Не писал он рассказы свои, а играл их на скрипке. И часто кажется вам, что вы не читаете, а слышите издали долетающую мелодию… Голос художника дрожит, ласкает», как голос Астрова; он говорит «мягким душевным, точно умоляющим голосом» как Дмитрий Петрович Силин из рассказа «Страх» – «вы сердцем слышите этот голос из сердца». Как легок оказывается синтез импрессионизма с «марксизмом».
После такого тщательного и удачного анализа, естественно встретить у Львова-Рогачевского не менее удачный синтез. «Боязнь всего надутого, искуственного и театрального, импрессионистская манера, стремление к целому, к связи – определили отношение Чехова к старому бытовому театру, к драме действия и привели к театру Чеховскому, к театру настроения». Не нужно быть прежде всего хорошо знакомым с творчеством Чехова, чтобы понять на сколько эта синтетическая характеристика Чеховского театра сумбурна. «Импрессионистская манера» отмечается в ней наряду с стремлением к целому, к связи, в то время как это – две знаменательно противоположных тенденции в искусстве. Далее синтез слишком поспешен. Проблема смены театральных стилей трактуется как проблема чисто биографическая: такие то личные качества Чехова «определили его отношение» и т. д. Не знаем, насколько это разрешение научно, но думаем, что оно во всяком случае не марксистское. Социологически смена стилей соответствовала чрезвычайно углубленным ломкам культурного и социального уклада; иной темп действия в применении к изображению дворянской среды, которую затронул Чехов, был бы и не мыслим. В этом смысле Львов-Рогачевский не мог бы не коснуться интересных соображений марксистских критиков Чеховского театра (напр. Шулятикова «О драмах Чехова»). То, что трактовка автором многих вопросов новейшей литературы не является социологической, для нас несомненно. В попытках изучить смену стилей в связи с социальной и экономической структурой общества – автор, разумеется, не повинен. Его метод – противоречивое сочетание биографических, историко-общественных материалов и обработка их в стиле импрессионистской критики – ничего общего с социологическим изучением литературы не имеет. Ибо у Львова-Рогачевского нет прежде всего представления об объекте изучения науки о литературе. Он не примечает слона – художественный стиль; если же он этот стиль и замечает, то не может его разъять. Для этого необходимо было бы стать формалистом и сдать в архив прежние эклектические методы. Львов-Рогачевский этого сделать не в силах и поскольку он теперь перепечатывает во втором издании своей «Новейшей литературы» то, что впервые печатал в десятых годах (лет пятнадцать тому назад), постольку становится совершенно ясной его неспособность вообще к какой бы то ни было научной работе, в частности к марксистской.