Основных мыслей у декларации – 4.
1) Заимствованная.
2) Озлобленная.
3) Потусторонняя.
4) Акафист.
Начнем с первой.
Есть вещи, которых, как не крутись, уже неудобно стало не признавать. Это – перевод искусства на положение одного из средств, помогающих пролетариату осуществить свою власть над миром. Это – внесение искусства, как предельной квалификации производственного изобретательства, в самую гущу ежедневной житейской практики.
Оба эти положения особенно настойчиво вбивал в головы Леф и он же формулировал их в свое время в связи с постановкой и разработкой проблемы производственного искусства.
Но, восприняв простую и нужную идею, Кузница ее немедленно вывернула на какой-то мистический лад. Искусство оказалось орудием, но «особым зрячим орудием организации», а материал, которым искусство пользуется, стал не просто материалом, а «творческим» материалом. Т.-е. уже внесен какой то элемент особенного, таинственного в работу художника, которая мыслится к тому же и вдохновенной.
Зачем это нужно? А затем, чтоб оправдать переход к художнику как медиуму класса и только.
Правильно также сказано в декларации: «практика пролетариата – его поэзия». Но вместо конкретного предложения художнику войти рядовым рабочим-организатором, работником-конструктором в эту практику – начинается снова символячье слововращение на тему о «головокружительных высотах», о том что пролетариату нечего обращать внимание на «миги, когда перед ним стоят века».
Так под торжественным наследством символистических развалин погребаются здоровые мысли декларации.
Вторая часть декларации – ругательная.
Всякое самоутверждение требует ниспровержения. Поэтому Кузница в первую очередь определяет свое место путем отрицательным – отвергает все вне Кузницы находящееся. При этом обращает на себя внимание та исключительная пристальная озлобленность, которая пронизывает отношение Кузницы к футуризму. Футуризм для Кузницы гипертрофия интеллигентского индивидуализма. Футуризм на церковно-славянском диалекте Кузницы это «смертницизм, будущий мертвицизм».
Сему загогулистому кузницизму дается истолкование:
«Для футуризма итти вперед – итти к собственной гибели, стоять на месте – окопаться в крепости техницизма и всяческой заумности. Отступать некуда».
И опять забывает Кузница то, что упорно долбит Леф.
Отступать ему некуда, это верно – ни к Белому, ни к Некрасову он не пойдет.
Окапывающихся в крепости самодовлеющего (эстетизированного) техницизма и всяческой зауми, Леф кроет в первую голову, будь они семи лефовских пядей во лбу. Стоять ему на этом месте нечего.
Итти вперед – итти к собственной гибели – конечно. Так же, как к своей гибели идет всякое диалектически развивающееся явление, как к гибели своей идет пролетариат, как класс, и пролетарское искусство, как классовая величина, ибо диалектика ведет в бесклассовую коммуну.
Туда идет Леф – и правильно.
А дальше снова жалобы Кузницы на техницизм. Во-первых для нее техницизм отнюдь не школа приемов; о, нет – это только упадочничество, гроб новапленный, который она собирается заколачивать, не умея или боясь использовать результаты аналитической работы последнего десятилетия над формой и материалом. Понятнее становится, когда Кузница пришпиливает к техницизму слово «бездушный». Души им хочется. Не определенного социального назначения и расчитанной полезности вещи, а именно души, где-то там за произведением художника, самодействующей. Жалоба на бездушие. Жалоба на агитацию (надо думать Лефовскую в плане производственного искусства). На увлечение молодежи этой агитацией и (о, небо!) восклицание: «Белинских нет! Над пустыней искусства сумерки». Этакая ведь куриная тоска по указательному пальцу, который придет и покажет.
«Барин вот приедет – барин нас рассудит».
А вы без барина, товарищи кузнецы, никак не можете?
Третий пункт декларации – потусторонний – и самый важный, это: художник-медиум своего класса.
Тут то и зарыта дохлая собака символистической выучки.
Не посредник, а именно медиум. Но термин медиум главным образом используется в спиритизме. Это особой конструкции человек, через которого обычные люди могут вступить в общение с потусторонним миром. Таким образом с места в карьер устанавливается особая природа художника, как человека, умеющего видеть невидимое, постигать тайное. Не человек, а Пушкинский пророк. Мало того – ведь медиум только передатчик, он ничего не стоит, он только отображает. До какой же созерцательной нирваны докатывается группа писателей, именующих себя пролетарскими.