Так значит этого не было? Приснилось? Или товарищ Полонский спал? Поставили милиционера – и кричим: Осанна! Этакая нигилистски-благополучная психика у тов. Полонского… Поистине только от 4-х до 10-ти она смогла выработаться.
2. «Мы хотим превратить весь мир в произведение искусства». А то можно еще превратить в цветник, в кегельбан, мало ли еще на свете слов.
Просто обидно! Перед ним серьезная тема, серьезный вопрос. Марксизм уже десятки лет бьется над проблемой социальной полезности искусства; уже на протяжении русской революции томы книг написаны о том, чем искусство должно быть в революционный период; не нова уж мысль о том, что низведение искусства на роль обычной социальной полезности принципиально не разнствующего от других обычных социальных полезностей, лишитьискусство этого ореола внеклассовости, каковой ореол при самой приблизительной проверке оказывается фальшивой монетой; об этом думать нужно.
Но товарищ Полонский отделывается звонкой фразой. Перед ним ряд мыслей о роли искусства в культуре и революции; он их не анализирует; не оспаривает; не противопоставляет им соответственного ряда своих мыслей. Ничего. Он только декламирует. И как декламирует! Ведь кто-кто уж не декламировал вот таким же образом! Кто-кто, – на протяжении всей истории не хотел превращать мира в произведение искусства. Небольшой тут вопрос – какого искусства! Помнится уже Платон мыслил о мире – под властью интеллекта немногих, – как произведении искусства… Тов. Полонский обходит вопрос о роли искусства в культуре точно так, как он обходит вопрос об отношении революции к культуре.
3. Насчет синтетичности культуры. Тут. тов. Полонский имеет повидимому в виду мне возразить. Левидов, мол хочет мужика обидеть, лишая его студии по театру, а культура между прочим, должна быть синтетична. Классический образчик пустословия! Ведь, чуть-чуть только отделавшись от послеобеденной психологии, можно было понять тов. Полонскому, что тут речь о пути, направлении, тенденции идет, что сейчас мы живем поистине в благословенное, такое редкое в истории время – революционное время – когда каждую проблему нужно брать в диалектически-боевом порядке; когда сказать тоном безмятежного соглашательства – и то и другое – это значит ничего не сказать; когда обывателя от революционера отличает именно стремление – подсознательной части – благополучно смазать вопрос; когда преступлением против живой жизни является желание окутать эту жизнь душистой ватой дешевого оптимизма – мы, – мол, и то и другое…
Это методологически.
А по существу: ставя вопрос о студии театра или студии по работе над землей, мы ставим вопрос о потребительской или производственной культуре. Не мной он выдвинут, о нем уж воробьи с крыш чирикают, только тов. Полонский вот не удосужился еще чирикнуть. Является ли насаждение театральных студий насаждением потребительской пассивно-эстетно-эмоциональной культуры? Об этом можно спорить. Ведет ли насаждение студии по земле к насыщению потребительской крестьянской психики производственными импульсами? Об этом можно спорить. Не сводится ли процесс формального упрощения культуры путем максимального из'ятия из комплекса духовных благ, благ т. н. высшей расценки, – благ глубоко анархичных – к процессу величайшей организационной сложности, как всякий процесс взнуздывания хаоса, внесения целевых начал в царство анархии, заковывания в гранит берегов безкрайнего потока? Конечно и об этом можно спорить. Я вовсе не претендовал, компануя мои об этом мысли, что они незыблемые истины. Для меня эти мысли рабочая гипотеза, если смотреть иначе, то не в статье писать эти мысли, а высекать их на каменных скрижалях. Это все спорно? Так спорьте же, черт возьми!
Но тов. Полонский не спорит. Нельзя ведь спорить, ничего не имея за душой кроме канареечной мудрости, что, мол, и то нужно, и то не плохо… И он еще бросает вызов, становясь в позу: «Белинский или скотоводство… Пусть нам Левидов докажет, что вопрос так именно стоит у нас, что именно так его ставить надо – и мы сложим оружие». Какой же он безжалостный по отношению к самому себе, этот Полонский! Нужно ли так ставить вопрос – это дело десятое, но что он уже так стоит – об этом свидетельствует полемика Бухарина и Яковлева, вся работа Гастева.
Он этого не знает, Полонский. Революция в культуре? Зачем? Ведь все так благополучно. Раньше в музеи ходили немногие, а теперь ходят все, раньше Белинского кандидаты в Полонские, а теперь и мужичек будет читать, идя за плугом, – вот и все. Культуру экстенсифицируем и интенсифицируем, – совершенно не важно, что мы не понимаем, да и понимать не желаем, – что есть этот об'ект экс- и ин-тенсификации…