— Физику? Интуитивно? — Елена посмотрела, как позади остался неуклюжий «Геландваген» размером с небольшую квартирку. Ей, кандидату физико-математических наук, всякая лирика и метафизика относительно точных знаний казалась абсурдной.
— Меня интересовала астрономия… Понимаете? Звёзды. Туманности. Сверхновые. Чёрные-пречёрные дыры. Тёмная материя. Но чисто поэтически. Художественно, так сказать.
— Интересно знать, как это вы чисто поэтически поймёте закон сохранения энергии? Законы термодинамики? Или энтропию?
— Не знаю, не знаю! На уроке физики я мог объяснить это на пальцах. Формулы мне не давались. Но чисто интуитивно — я уверен! — я всё понимал.
— Ну и дальше что было? — Елена оглядела его чуть ли не с жалостью. — Осторожно, ой…
— Ну, астрономия меня, конечно, интересовала больше всего… — чопорный «вольво», казалось, исказился и очень ловко, словно расплавленное масло от ножа, ушёл прямо под колёса «феррари».
— Как это вы так? — выдохнула Елена.
— Астрономия? А, вы про «вольво». Не знаю, я езжу чисто интуитивно, у меня даже прав нет. Шутка. — И они будто поднырнули под солидный «мерседес», похожий на чиновника в пиджаке. — Я был уверен, что должен стать астрофизиком, разбираться в небесной механике, как часовщик в часах, проникать сквозь толщу пространств при помощи инструментов теоретической физики, проходить сквозь игольное ушко материи, как дельфин — через цирковое кольцо. Чтобы хоть как-то продержаться, я пришёл на одно прослушивание. Искали гитариста. Я сбацал несколько песен. Можете не верить, но игра на музыкальных инструментах мне давалась без всяких проблем. Мне сказали: «окей, парень, мы тебе позвоним». Я тут же пересел за барабанную установку и слабал сначала «Отель Калифорния», — с вокалом, конечно же, — потом длиннющее барабанное соло. «Моби Дик», так сказать. Меня никто не останавливал, я играл на пределе, как только мог. Перед глазами так и мерещилась табличка математического факультета. Когда треснула палочка, они переглянулись и сказали: «Ты принят! Репетиция завтра». Сначала меня взяли во второй состав. Запасной игрок. Я играл на всём подряд, заменяя тех, кто не приходил на репетицию. Через месяц я был штатным ударником, играя в разы лучше предыдущего, которого они выгнали. Через полгода я стал фронтменом.
— У-у-у… — покачала головой Елена. — Круто.
— Считаете, да? Для меня это была временная подработка. Теперь я жил у продюсера. Занял деньги и поступил на платное. Репетиции отнимали практически всё время. Вторую сессию я завалил по всем предметам. Препод по квантовой механике, довольно испуганно глядя на мой рокерский прикид, сказал на экзамене: «Юноша, вы похожи на лосося, который идёт против течения. Вы ничего не знаете. Вы абсолютный ноль». Я перевёлся на заочное. И за остальные пару лет основательно похерил все школьные знания. Я уже был знаменит. Если бы кто-нибудь увидел, как я после репетиции или концерта ставлю учебник на пюпитр и вожу по строчкам барабанной палочкой, он бы точно сказал: «Чувак, брось это! На гитаре у тебя получается гораздо лучше. А как вокалист ты звучишь вообще бесподобно».
— Вы правда думаете, что вам бы так и сказали?
— Ну, чисто гипотетически. На самом деле мне однажды так и сказали. Почти так.
— Скажите, а вот чисто по-человечески, вам что, плохо быть рок-звездой?
— А вам лучше быть высокооплачиваемым журналистом, чем заниматься наукой, да? — Роджер изобразил сардоническую улыбочку.
«Феррари» мягко подкатил к зданию в глубине парка. Лаборатория дальнего космоса. Тихий, полузаброшенный подъезд. Немытые, туманные окна. Большая, в толстом деревянном окладе дверь. Метрополитеновская.
Внутри Елену встретил знакомый советский антураж. Любопытные, пламенные лаборанты, очкастые старшие сотрудники, премудрые мировые светила с выражением лица «всё есть тлен». Как ни странно, Роджер вписывался в эту конфигурацию довольно неожиданно и правдоподобно: словно бойко трепещущий, весёлый флаг на макушке основательного, хотя и потрёпанного галеона. Весёлый Роджер, одним словом.