Исеть была закована в холодный торжественный лёд, в ее чёрных снах вода была свободной, освобождённой ото льда в летомесяце под названием июнь.
Исеть была покрыта льдом ещё задолго до моего рождения, и ее лёд был испещрён снежными тропами тех, кто хотел сократить здесь путь.
Прохожих на берегу реки не было, все уже разошлись по домам к источникам искусственного тепла.
Я посидел на парапете набережной, куря сигариллу, и тоже пошёл домой.
По дороге домой я встретил двух леточеловек, их плащи были окрашены жёлтым, дымчатым светом, я обогнул их, чтобы случайно не коснуться силового поля, под защитой которого они находились.
Что они делают здесь — вот чего я не пойму, ведь здесь нет ничего интересного.
Может, для них это нечто вроде экскурсии, может, они скучают по снегу, так же, как мы скучаем по солнцу и тёплому летнему дождю.
Дома я включил кристалл визора, там передавали новости соседних кварталов — января и ноября.
В ноябре, как всегда, был дождь, а в январе — сильная, сорвавшаяся с цепи, метель.
В январе я был однажды, в детстве, на школьной экскурсии, там было ещё холоднее, чем у нас, и все были закутаны в тёплые шарфы и меховые накидки.
Детей декабря там явственно не любили, и больше я там не был ни разу.
А вот в октябрь — месяц моего рождения — мне путь закрыт, как и во все другие месяцы, кроме января и февраля.
Такие дела.
Все люди застыли в кусках янтаря, но птица — другой самолёт…
По визору началась космострелялка, я приглушил звук и взял свою любимую книгу — письма Марины к Килгору Трауту.
Кристалл потолка излучал сонный голубой свет.
Я лёг на кровать, держа в руках письма другого одинокого человека, такого же одинокого, как я, и даже больше.
В одиннадцать я включил кристалл сна, выпил свои таблетки — снотворное и антидепрессанты — и уснул.
Мне снова приснилось море, оно было мертвенно-зелёного цвета, и на берегу моря был я один, берег был диким и отчуждённым, словно миллион лет назад.
Следующий день был выходной — воскресенье, и мне не нужно было идти на завод.
Ко мне пришла Белка, это моя девочкадруг.
Ей тоже восемнадцать, как и мне.
Знакомы мы уже восемь лет.
Мы выпили псевдозелёного чая и стали собирать паззл — картину какого-то древнего художника под названием «Подсолнухи».
Собираем мы его уже несколько недель, и получается пока плохо, Белка всё время путает фрагменты и вообще плохо разбирается в цветовой палитре.
Она тоже, как и я, переболела в детстве циркониевой лихорадкой, только ее родители выжили, а мои — нет.
Можно было пойти в синематограф, но у нас не было денег, моя зарплата была давно, и после паззла мы решили просто пойти погулять на улицу.
Мы прошли Элизиумом и вышли на бульвар Рабов.
Шёл снег — тихий и отстранённый.
Белка была закутана в тёплое пальто, а на мне была меховая куртка.
— Тебе снилось море? — спросил я ее.
— Нет, — ответила она, — никогда, я даже плохо представляю себе, что это такое, это кажется большое количество солёной незамерзшей воды?
— Ну да, примерно так. Так пишут в газетах.
— А чего ты спрашиваешь?
— Просто, мне оно снится, постоянно снится.
— Сходи в психбольницу.
— Я и так хожу туда каждый месяц. Ну расскажу я им про море, и что?
— Не знаю, может, от этого есть какие-то таблетки.
— Ладно, давай поговорим о чем-нибудь другом.
Мы дошли до реки и ее покорного льда, река выглядела как рано состарившаяся и некрасивая женщина.
Я закурил сигариллу, а Белка достала из кармана псевдоорехи.
Так мы стояли, пока не погасло солнце, и наш квартал не стал темным, но вскоре зажглись фонари вечера.
Потом я проводил Белку домой, она жила на улице Калек, и мы попрощались.
Она поцеловала меня в щеку и, отряхнув перчатки от снега, взошла по своей лестнице.
Я постоял ещё немного, глядя на ее горящие окна, а потом пошёл домой.
Этот месяц называется декабрь-4.
Такие дела.
У нас никогда не наступает новый год.
Редкие вечерние прохожие были сумрачны и глядели хмуро и неприветливо.
Я дошёл до своего дома, там всё было по-прежнему.
И в этот раз несобранный паззл так и лежал на столе, храня невидимое тепло рук Белки.
Люблю ли я ее? — вот вопрос, который занимает меня даже больше, чем вопрос — любит ли она меня?
Я не знаю, честно, не знаю, я слишком к ней привык, она девочкадруг, слишком много лет мы знакомы.
День сегодня был долгим, и, даже не ходив сегодня на завод, я почувствовал, как устал.