В ресторан «Танцующий эльф» я вошёл через восточную служебную дверь, прижав кристалл служебной карточки к разъёму двери.
В помещении для приёма товара никого не было, из десяти холодильников был заполнен только один.
На улице, у входа уже виднелось несколько женских силуэтов, но до половины седьмого было ещё десять минут, и я закурил первую утреннюю сигариллу, заклеив ее двумя гранулами Луны, чтобы наконец проснуться.
Докурив, я открыл дверь для приёма товара.
Первой сегодня оказалась совсем молоденькая девушка лет семнадцати, на руках она держала ребёнка, которому ещё не было и года.
Она положила его на электронные весы — вес был 5670 грамм, возраст 281 день, пол — женский.
Ребёнок был совершенно здоров, и я заплатил ей сколько следовало по тарифу.
Ребёнка я положил в холодильник, он был совершенно спокоен, даже не делая попытки заплакать.
Всего в этот день принесли девятнадцать детей, из которых мальчиков было двенадцать, что не очень хорошо, так как женское мясо ценится выше.
Я отправил мэйл на детскую ферму, чтобы они привезли больше девочек, чем мальчиков.
Грузовик должен был прийти около десяти утра.
Итак, утренний приём был закончен.
Я проверил температуру в холодильниках, все дети были ещё живы.
Я сделал температуру чуть повыше, чтобы дети дожили до вечера, когда их начнут готовить.
Я выбрал латте в кофейном автомате и взялся за книгу, которую я читал уже месяц.
Это была «Божественная комедия» Данте в оригинале.
Чтение давалось мне с трудом, даже с помощью кристалла итальянского языка.
Вечерний сменщик должен был прийти в шесть вечера, и, в принципе, до шести мне делать было нечего, только иногда проверять температуру в холодильниках да ждать грузовик с детской фермы.
Когда я читал про ледяной круг ада, раздался гудок грузовика, и я пошёл открывать ворота.
У ворот меня уже ждал водитель, держа в каждой руке по младенцу.
Все они были завёрнуты в чёрную материю.
Наконец все дети были погружены в холодильники, и грузовик уехал.
Я курил сигариллы, читал Данте и ждал сменщика.
День тянулся медленно как ожерелье из самоцветных камней.
Гранулы Луны наконец-то подействовали, и я впервые за долгое время почувствовал себя хорошо.
Я сидел у открытого окна, чтобы дым выходил наружу и не портил своим запахом младенцев.
Дым Луны был отчётливо жёлтым.
Наконец пришёл сменщик, мы проверили все холодильники, двое детей были уже мертвы, и мы достали их, чтобы отправить в разделочный цех.
У них были спящие умиротворённые лица.
Смерть стёрла с них всё детское и заполнила всё покоем.
Интересно, какие у них были имена, подумал я.
Моя смена закончилась, я попрощался со сменщиком и вышел на улицу.
На улице шёл тихий дождь, словно в медленном наркотическом сне.
Шексна была напоена сном.
Я пошёл вдоль реки, потом спустился вниз и под небольшим мостом закурил очередную сигариллу.
Гулять особенно мне не хотелось, и я пошёл домой, еда вроде ещё оставалась, и я решил не заходить в магазин.
Дома всё было также — признаки запустения и призраки неудачной жизни.
В холодильнике были яйца, венгерская салями и засохший французский батон.
Я сделал кофе и пожарил яичницу.
Еду я отнёс в гостиную и стал смотреть свой любимый канал «Investigation».
Я вообще люблю смотреть про всяких серийных убийц, сам не знаю отчего.
Просто нравится и всё.
В этот раз показывали передачу про Эстебана де Ла Розу, шахматного убийцу из Толедо, который оставлял на местах убийств шахматные фигурки.
Когда его поймали, у него оставалось всего лишь две белых пешки и белый слон.
Такие дела.
Ещё у Эстебана была привычка целовать свои жертвы в лоб, оставляя коричневый отпечаток губ (Эстебан пользовался коричневой помадой).
По-испански этот отпечаток назывался так красиво, что даже казалось, что эта фраза имеет смысл.
Когда ведущий рассказывал о грустном детстве Эстебана, которое было точно таким же, как и у всех других серийных убийц, фоном шли улицы Толедо, снятые при хорошем дневном свете.
Все жители города были нехорошо, бедно и как-то неладно одеты.
На всех лицах была печать неудовлетворённости и какого-то явственного несчастья.
Все женщины были сутулы и отчётливо некрасивы.
В общем, Эстебана можно было понять.
Завтра мне было опять в утреннюю смену, и я решил лечь спать пораньше.
Кристалл лежал на подоконнике, залитый тихим обесцвеченным светом Луны.