— Убью! Вылезай! — он бегал кругами, пытаясь найти белку, но она ускакала. От бессильной ярости Яни упал на колени, едва сдерживая рыдания.
— Ничего, не можешь, тупой ублюдок! — закричал он на себя с интонациями отца. — Бездарь!
Мальчик поднимался на ноги, когда увидел у подножия высохшей, мертвой сосны сморщенные грибы, покрытые белесым налетом. Ответ. Яни подобрался ближе, едва дыша, зародившаяся мысль была страшной. Он не помнил их названия, но помнил, что грибы вызывают паралич, а пока черный человек будет недвижим, можно… Не то, чтобы он не думал об этом раньше. Иногда Ян представлял, как берет нож; ночью подкрадывается к кровати и поднимает руку. Вот только, удара не наносит, обязательно что-нибудь мешает: мать просыпается, на улице лает собака, на деревню нападают враги.
«Не надо, все разрешится само. Как-нибудь. Начнется новая война, — ребенок внутри сопротивляется, старается остановить дрожащую, вспотевшую ладонь, сжимающую маленький ножик. — Не разрешится. Вот ответ», — сказал Яни трусливому голосу и осторожно срезал грибы.
Повозка подпрыгнула на ухабе, громко крякнув. Тело Яни сместилось, голова сползла вниз и немного повернулась набок. Легкие сжались от ужаса.
Прямо в его широко раскрытые глаза смотрели мутные, вязкие бельма мертвеца. Голова покойника лежала на правом бедре Яна. Это был глубокий старик. Из закостеневшего, широко раскрытого рта вывалился черный распухший язык; вокруг морщинистой шеи — темно-фиолетовая борозда. Мальчик знал его: дядюшка Тан. Старик жил один в глубокой нужде: сыновья погибли на Великой войне. А вчера? Да, вчера мама сказала, что он повесился.
Синей рукой старик обнимал совсем еще молодого парнишку. Из — под длинных темных волос на Яни смотрели белесые, в желтых пятнах, глаза, спрашивая: «что случилось?» Нижняя челюсть вырвана вместе с горлом и языком. Грязно-бордовая липкая дыра влажно хлюпала при каждом покачивании.
Повозка с высокими деревянными бортами тащилась по лесу, доверху наполненная мертвыми телами: стариков и молодых, мужчин и женщин, голых, одетых в ночные рубашки, боевые доспехи, шелка, бархат, холстину. Снег хрустел под колесами; спицы пеленала рваная паутина, припорошенная снегом. В зыбких холодных лучах вскарабкавшегося на небо месяца белели окоченевшие руки и ноги, торчавшие вверх и перевешивающиеся через борта. Тени скользили по бледным, посиневшим, забрызганным кровью лицам. У левого борта — поверх ледяных, жестких тел — лежал Яни.
«Мама! Владычица! Помогите!» — мальчик хотел зажмуриться, проснуться, спрыгнуть быстрее с кровати. Он понял, боялся себе признаться, но твердо знал: повозка, полная трупов, может ехать только одной дорогой — дорогой мертвых, бегущей через Зрячий лес между мирами. Лес за железными, ужасно старыми воротами. Такие устанавливали в каждой деревне, городе, хуторе, где селился народ Яни. Они всегда были заперты, и к ним относили покойников.
«Я умер, помоги мне Владычица, я умер. Но я же вижу, чувствую, — страшная догадка загорелась в охваченном паникой мозгу. — Грибы!»
Каким-то образом он съел эти проклятые грибы, и его отнесли к воротам, приняв за мертвого. Это объясняло все: паралич, лес, повозку. Давало ответы на все вопросы, кроме одного, самого важного: как отсюда выбраться, как вернуться домой?
Мимо скользили деревья, едва прикрытые кроваво-красной, скованной инеем листвой. Краски были ярче, выразительней, чем в мире живых. Это была яркость заледенелого горного пика, забравшего много душ. Жизнь за гранью смерти, за гранью сущего.
В чаще раздался хруст и чавканье: там кого-то ели заживо, смакуя и громко глотая, неторопливо отрывая куски. Яни хотел закрыть глаза и уши, не слышать и не видеть, но закостеневшее тело ему не подчинялось. В лесу вовсе не было тихо, он жил собственной, неправильной жизнью. Среди деревьев бродило что-то огромное, ломая и выворачивая толстые стволы, закрывая небо горбатой широкой спиной. Под снегом суетились хитрые зубастые зверьки. С веток Яни кивали острыми клювами птицы с дырявыми ветхими крыльями. Сухая мерзлая кора крошилась под их когтистыми лапами, ледяная труха падала на мертвые лица.
Довольное чавканье и сытое урчание сливалось со скрипом деревьев и повозки. Смрад разложения смешивался со свежим, отдающим черемухой, запахом снега.
В мозгу щелкнуло: с Ведраной что-то случилось, плохое, стыдное…
Яни ухватился за мысль, вцепился всеми силами, стараясь удержать, не дать ускользнуть, оставив после себя терпкий запах чабреца, которым пахли длинные, черные волосы сестры. Что угодно, лишь бы сбежать, не вспоминать о древних легендах и рассказах стариков.