Ноги и руки скованы жестоким, колким морозом. Оставалось только лежать, прислушиваясь к лесу и собственному телу. Мальчик прислушивался. Живот царапала грубая ткань, на рубашке что-то засохло.
«Рвота? Правильно, я же отравился грибами, а теперь парализован. Возница ошибся. Надо ему рассказать, дать понять, что я жив. Как?! Говорить не могу. Надо пошевелиться, поднять руку. Он увидит. Отпустит», — Яни напряг все силы, ему показалось, что указательный палец на правой руке закололо, защипало. Оцепенение проходило, слава Владычице.
Повозка выехала из-под тени огромного разлапистого кедра. Мерцающий свет залил повозку и огромную птицу, сидевшую на животе Яни. С маленькой сухой, покрытой мелкими перышками головы, скованной железными, ржавыми обручами, на мальчика смотрели огненно-красные злые глаза. Жесткий черный клюв щелкнул, сомкнувшись на его тонком, испачканном черным, пальце; разорвал мясо, раздробил кость. Птица, сглотнула, удовлетворенно зашипев, и резко склонилась над лицом Яни. Замерла, выбирая кусочек вкуснее.
«Она же выклюет мне глаза! Помогите! Мама, Ведрана!» — мальчик почти почувствовал, как быстро забилось его сердце.
Повозка дернулась на очередном ухабе, клюв стукнул Яни в лоб. Птица промахнулась. Недовольно зашипев, откинула голову, готовясь нанести следующий удар. Метнулась! Еще раз! Глаз, растекшийся желтоватой жижей, исчез в черном клюве. По щеке Яни сползал комочек свернувшейся крови, а лежавший рядом мертвец смотрел в ночь пустыми глазницами. Завидев что-то интересное в лесной чаще, птица развернула крылья, обдав Яна трупным смрадом, и взлетела.
Положение головы мешало Яни увидеть изувеченную ладонь, где вместо указательного пальца торчал неровный огрызок. Боли он не чувствовал.
«Не рвота — кровь! Моя кровь, из раны на животе. Он зарезал меня… Кто? Не помню, высокий, злой… Глаза у него красные, кровью налитые. Мама обнимает меня, лицо разбито, глаз почти не видно, волосы растрепаны. Зажимает рану, все повторяет: «Зачем?» Хочу ответить: «Он делал больно тебе и Ведране…» Ведрана? Где Ведрана? Не вижу. Мама просит меня не умирать. Умирать и я не хочу. Хочу сказать: «Все хорошо». Но кашель мешает. Он не должен был. Не должен. Хрип. Рядом лежит, схватившись за живот, между сцепленных рук видно, как в животе что-то ворочается. Змеи? Пиявки? Я хотел, чтобы он мучился, кричал так же громко, как кричала Ведрана. Он. Кто же это? Кто?», — Мальчик пытался рассмотреть, но все было черным и грязным, лица мужчины он не видел, только бороду, ухоженную каштановую бороду, такую же, как у отца.
«Но отец умер. Не вернулся с войны», — мысли путаются, в памяти всплывают нарисованные медовыми красками картинки. Яни на руках у высокого сильного мужчины смотрит вдаль, как бархатные от зелени горы с сахарными вершинами попирают нежно-голубое небо. У очага отец точит прадедовский меч, по металлу бегут черные узоры. Руки у него сильные, мозолистые, на коричневой дубленой коже белеют шрамы. Суровый мужчина уходит по дороге, ведущей к горам, туда, где льется кровь, кричат женщины и старики утирают соленые, горькие слезы.
Нет, его отец не может быть тем черным человеком, он любит Яни, Ведрану и маму.
Повозка остановилась, Возница тяжело спрыгнул на землю. Снег под его ногами захрустел. По правую сторону повозки, у самой дороги, рос могучий клен. Закованные в лед листья переливались червонным золотом. Коры на дереве не было, на обнаженной сырой багровой древесине в безмолвной агонии застыли лица. Не людей — народа более древнего и мудрого, чье время истекло задолго до рождения Владычицы сущего.
Впереди раздался рев, перешедший в полный боли и отчаяния вопль, сменившийся треском ломаемых костей и разрываемого мяса.
Снова захрустел снег, повозка жалобно скрипнула и тронулась. Через минуту Яни увидел забрызганные черным стволы и две головы, нанизанные на обломанные ветви; вытянутые пасти скалились на мальчика желтыми клыками, из фасетчатых глаз в снег падали смоляные слезы. Чудовища межмирья. О них говорили полушепотом, призывая Владычицу в заступницы, они обитали между миром людей и миром за Разломом, не принадлежа ни одному из них.