Возница поднял тело Яни и, перекинув через плечо, понес туда, где ждала мальчика вечность в смерти. Снег осыпался с лица, но видел он только изъеденный временем шерстяной плащ.
Старик остановился. Веками он не произносил ни слова, забыв их значение, но это помнил:
— Д-о-г-о-в-о-р, — сказал он, глядя мертвыми, древними глазами на хрупкую девушку, застывшую среди изогнутых, искалеченных деревьев; преградившую ему путь к Разлому, пролегавшему по земле, воздуху, времени и пространству, из которого шел низкий гул, вырывался ледяной ветер, и тянулся в лес смоляной темный туман.
Ветер оголил бесплодную землю с переплетением толстых корней и дорогу, выложенную тысячами окаменевших черепов; несвежий поток спертого воздуха, который веками вдыхали и выдыхали черные гнилые легкие. Никакого света там не было — тьма, жадная, не сулящая покоя, только бесконечные муки; живущая страданием, а не утешением, кормящая своей вязкой плотью тварей, чей облик неподвластно осознать смертным, в чьих душах живет дыхание Владычицы сущего.
Возница сбросил мальчика с плеча, тело упало на промерзшую землю. И тогда Яни увидел ее. Тонкая, красивая, с длинными черными волосами, доходящими почти до земли, спокойными волнами окутывающими стан в белой длинной рубахе, перехваченной костяным пояском. Ветер, дувший из раны в пространстве, не смел потревожить ни единого волоска на ее голове.
Дочь Владычицы. Ведрана.
Девушка прошла мимо Возницы. Он протянул было руку, чтобы остановить, но кисть обратилась в прах, стоило ему дотронуться до легкой ткани ее рубашки. Дочь тьмы, когда-то бывшая сестрой Яни, склонилась над ледяным окоченевшим телом мальчика. Твердая как камень правая рука торчала вверх, на месте указательного пальца — бескровный огрызок. Рубашка, разорванная и заскорузлая от засохшей крови, задралась почти до шеи, обнажив большую рану на впалом животе. На белом лице багровые разводы, льняные волосы слиплись в черные сосульки. В широко раскрытом мутном глазе — желто-бурые пятна, к остекленевшей оболочке примерзли алые снежинки.
Девушка присела на землю и обняла мальчика. Тонкими пальцами с нежностью провела по спутанным, грязным волосам; глядя на него черными глазами, полными покоя и мрака.
Яни хотел спросить: «Зачем?» Сказать: «Я бы справился, я бы смог, я уже взрослый. Он за все ответил. Я отомстил, освободил тебя».
Хотел накричать на нее, но посиневшие губы с красно-бурой каймой были безмолвны.
Он убил отца, чтобы спасти ее. Умер, чтобы спасти ее, а она… Она обрела покой вечной тьмы в смерти, чтобы спасти Яни от его самого лютого кошмара.
Той ночью он все-таки задремал, ненадолго, но достаточно, чтобы пропустить, как сестра, перед тем, как идти к бабке Ворее, склонилась над ним и прошептала:
— Я не позволю тебе попасть в мир за Разломом, я тебя спасу.
И поцеловала в лоб, как делала всегда, укладывая спать.
Вглядываясь во тьму, застлавшую глазницы, Яни видел, как сестра с матерью относят его тело и то, что осталось от тела отца, к Вратам у дороги мертвых. Мать уходит домой, а Ведрана ждет, пока створки откроются в ином мире, и следует за повозкой. С каждым шагом все больше отрешаясь от живого, все глубже погружаясь во тьму, чтобы забирать души умерших и соединять их с ней. Вечно.
Яни видит: глубокая тьма окружает Ведрану, словно кокон, защищая от зла, обитающего в лесу межмирья, от сочащегося из иного мрака яда, от Возницы, чей прах уносит прочь гнилостный ветер, от ярости голодных чудовищ, что так и не дождались обещанного. Яни чувствует их голод, их желание поглотить, пусть не мертвую плоть, но души, запертые в ледяных разлагающихся оболочках. Его душу, запертую в мертвом теле.
Безмолвная и прекрасная сестра прижимает его к груди, баюкая; наклоняется и целует в грязный бледный лоб. Сомнения, страх, боль уходят, остается только вечный покой тьмы.
Андрей Анисов
Коркодил
Жители села поглядывали настороженно. Вольник остановил лошадь, допил из бурдюка, что наполнил еще неделю назад, и слез с двуколки. Он хмуро осмотрелся, заставив людей потупить взоры и вернуться к своим делам. После он выудил из-под сиденья кедровый сундук. Приоткрыл его и, словно опасаясь, что взгляды чужаков могли поселить в сундуке заразу суеверия, быстро вытянул какой-то сверток.
С поля возвращались коровы, измученные июльскими оводами. Незнакомец стискивал в загрубелых ладонях сверток и размышлял, провожая глазами пегую процессию. Животные, как-то непривычно, казалось, тоскливо мыча, разбредались по загонам. По ту сторону дороги его изучала детвора, шушукалась девушки.