Сходным образом поступали и некоторые писцы. Некий средневековый копиист, переписывая трактат древнегреческого врача Гиппократа, дополнил его медицинскими сведениями своего времени. Нередко писец, встретив на полях переписываемого свитка пометку неведомого читателя, его дополнения или возражения, механически включал и их в новый экземпляр.
Так разнообразно рождались и накапливались эти специфические подделки. В XIX веке, особенно во второй его половине, интерес к интерполяциям особенно вырос. Вырабатывались приемы их распознания, лежащие главным образом в русле историко-критического метода изучения источника. В частности, если в древнем тексте оказывались разделы, рассказывающие о событиях, которые данному автору никак не могли быть известны (например, если это случилось после его смерти), или имевшиеся там оценки противоречили его религиозно-философским и политическим взглядам, или стиль, фразеология и другие языковые черты данного раздела существенно отличались от языка остального произведения и т. п., то такие места обоснованно оценивались как интерполяции.
Однако своего рода «издержками производства» этого объективного, научного историко-критического метода стало его антинаучное ответвление — предвзятое, гипертрофированное недоверие к источнику. Здесь оценки строились не столько на основе конкретных сведений, сколько на довольно субъективных общих умозаключениях, не стесненных какой-либо единой и строгой методикой. И нередко вместе с гиперкритической «водой» выплескивали и «ребенка» — материалы вполне добротные отбрасывались как подделки.
* * *
Сейчас трудно установить, кто первый отнес все ранние свидетельства о первохристианстве к числу интерполяций. Однако во второй половине XIX века такая точка зрения уже получила распространение.
В сочинениях римских авторов Тацита, Плиния Младшего, Светония и еврейского писателя Иосифа Флавия мы находим первые по времени выразительные, хотя и скупые, сведения о первых христианах.
Несмотря на существенные различия в писательской манере, в приемах отбора и компоновки материала, в общеисторическом кругозоре этих авторов, можно указать и на некие объединяющие моменты. Все они жили в I — начале II века нашей эры и, таким образом, были современниками нарождавшегося христианства. Если взять за точку отсчета последние годы правления римского императора Тиберия, (он правил до 37 года нашей эры, и именно на эти годы евангельская традиция относит свои известные истории о Христе), то Иосиф Флавий родился всего несколько лет спустя, Тацит — лет на двадцать позже, Плиний Младший — лет на тридцать, Светоний — примерно через сорок лет после правления Тиберия. И в их трудах обрисована общественно-политическая и духовная панорама эпохи.
До известной степени эта эпоха может быть названа поворотной в том отношении, что в Римском рабовладельческом государстве происходил коренной поворот от республики к империи, к монархии. При этом вырождались и сходили с арены истории старые ценностные ориентиры, старые этико-нравственные и религиозные установки. Утверждались новые общественные отношения, изображавшиеся придворными панегиристами как возврат к золотому веку Сатурна, как воплощение всеобщего счастья и гармонии. Однако для современников в их повседневной реальной жизни все это оборачивалось отнюдь не идиллией.
Два лика эпохи предстают перед читателем в произведениях упомянутых авторов.
С одной стороны — кровавые распри, бесконтрольное самовластие императоров, произвол непомерно разросшейся государственной бюрократии, жестокость законов, массовый террор и рождаемый этим страх и опасение каждого за свою судьбу. Рабство. Стихийное перекраивание сословий, «перетекание» огромных общественных групп в разряд деклассированных люмпенов с их паразитарным девизом: «Хлеба и зрелищ». Низкопоклонство на всех общественных уровнях.
А с другой, парадной, стороны — огромное победоносное государство, сбившее воедино бесчисленные конгломераты народов, празднующее победные триумфы, устраивающее пышные игры и зрелища, строящее бесчисленное множество величественных храмов, дворцов, парков, триумфальных арок, огромные стадионы, многокилометровые акведуки, грандиозность которых не перестает поражать и сейчас, два тысячелетия спустя.
И вот на этом двуедином фоне в пятнадцатой книге своих «Анналов» римский историк Корнелий Тацит впервые вводит христиан. Что же он о них пишет?
В 64 году нашей эры при пятом римском императоре Нероне в столице случился грандиозный пожар, уничтоживший две трети города. Поползли слухи, что Рим подожгли по велению самого императора, давно замыслившего его перестроить. «И вот, — рассказывает Тацит, — Нерон, чтобы побороть слухи, приискал виноватых и предал изощреннейшим казням тех, кто своими мерзостями навлек на себя всеобщую ненависть и кого толпа называла христианами». Затем Тацит вводит лаконичную историческую справку. «Христа, — пишет он, — от имени которого происходит это название, казнил при Тиберии прокуратор Лонтий Пилат. Подавленное на время это зловредное суеверие стало вновь прорываться наружу и не только в Иудее, откуда пошла эта пагуба, но и в Риме…» И далее следует рассказ о чудовищных жестокостях Нерона по отношению к схваченным.
Когда происходили описываемые события, Тациту было 8–9 лет и кое-что он мог помнить сам. Несомненно, об этих событиях знали его старшие современники, свидетельствами которых он пользовался. Помимо этого, Тацит одно время занимал пост наместника провинции Азия, которая была крупным очагом первоначального движения христианства. Все это побуждает внимательно вслушаться в показания Тацита.
Оценка, даваемая им христианам, отрицательная. Римский сановник, принадлежавший к элите, называет возникшее на другой этнокультурной и социальной почве христианство «зловредным суеверием», «пагубой». Он, правда, не одобряет «изощренных жестокостей Нерона, но в «нормальных» репрессиях против них видит общественную необходимость. Сомневаться в подлинно тацитовском характере такой позиции мет оснований.
В этом отрывке хронология, имена — все отвечает историческим фактам. Наконец, язык, стиль, фразеология абзаца о христианах «и в малой степень не отличаются от остальных (разделов книги. Однако, несмотря на это, тацитовское свидетельство оказалось на некоторое время выброшенным из научного оборота, поскольку сторонники гиперкритического направления сочли его христианской подделкой.
Здесь едва ли возможно и целесообразно перебирать все появлявшиеся и исчезавшие доказательства того, что это подделка.
Так, подозрению подверглось само местоположение отрывка в общей композиции «Анналов», поскольку Тацит будто бы должен был поместить его не здесь, в рассказе о правлении Нерона, а раньше, там, где он описывает правление императора Тиберия (при котором христианство зародилось). Подверглось сомнению и встретившееся в тексте выражение «великое множество». Утверждалось, что этот автор не мог бы так написать, ибо число христиан в то время не могло быть значительным. Указывалось также, что высоко стоявший при дворе сановник и писатель, Тацит не стал бы в своем произведении упоминать какого-то второстепенного чиновника императорской администрации, прокуратора маленькой провинции — Понтия Пилата, он-де и знать о нем не мог.
Как известно, преемственность идей и гипотез — важный движитель науки. Но не менее важна и периодическая их «переаттестация». Идея отнести тацитовское свидетельство к разряду подложных и аргументы, приводившиеся в пользу этого, были подвергнуты такой «переаттестации» и не выдержали испытания.
Новые поколения исследователей не приняли аргумента «нелогичности» местоположения отрывка. Он вполне соответствует логике тацитовского рассказа: автор упоминает христиан не самих по себе, а лишь в связи с поджогом Рима при Нероне. Теперь по поводу аргумента о «великом множестве». Ведь мы не знаем, много ли было в Риме христиан или мало. Кроме этой тацитовской фразы, другими свидетельствами для этого времени не располагаем. Аргумент о подложности обесценивается еще и вот почему. Вчитываясь в текст, мы замечаем, что выражение «великое множество» не жестко привязано к Христианам, но может относиться и к числу вообще всех схваченных в связи с поджогом Рима. Столь же произвольно и утверждение, что Тацит не стал бы в своем сочинении упоминать Понтия Пилата. Как можно это знать?