Домой он возвращался пешком и, поскольку кромешная стояла темень, в какой-то рытвине вывихнул ногу и о ветки исцарапал себе лицо. Войдя в избу, Авель Сергеевич молча уселся за обеденный стол, постелил перед собой лист ватмана, раскрыл готовальню и стал чертить. Вошла жена, оперлась спиной о косяк двери и долго наблюдала за Молочковым жалостными глазами, ни единого слова не говоря. Она вообще была молчаливая женщина, и ее требовалось хорошенько раззадорить, чтобы она фразу-другую произнесла.
— Ты знаешь, — сказал ей Авель Сергеевич, — сколько после смерти Ньютона осталось денег? Двадцать тысяч фунтов стерлингов! А что он, собственно, изобрел?! Закон всемирного тяготения открыл — только и всего, а так он все больше алхимией занимался, свинец в золото превращал. Вот если бы он изобрел такую втулку на ось моста, чтобы колесо было снять невозможно, вот тогда бы он был гений и молодец!
Жена молчала-молчала, потом сказала:
— Ты прямо психический какой-то, Авель Сергеевич, ну тебя!
Эти слова Молочкова донельзя поразили, и он даже оторвался от своего чертежа, ибо, во-первых, жена была молчаливая женщина, а во-вторых, он от нее во всю жизнь и полслова критики не слыхал. Тогда он понял: что-то окончательно сломалось в его судьбе; что-то окончательно сломалось в его судьбе, если на него взъелась жена, последний друг и подельница до конца.
Фатум Авеля Сергеевича неизвестен. Наутро его еще видели идущим по дороге на Новые Михальки, с посошком в руке и котомкой через плечо, но дальше следы его теряются среди просторов нашей России, в которой, впрочем, человеку всегда найдется дополнительный уголок.
Пьецух Вячеслав Алексеевич родился в 1946 году в Москве. По образованию — учитель истории. Автор двенадцати книг прозы. Постоянный автор «Нового мира».
Елена Ушакова
Цветы не плачут
* * *
Какой несносный день! За что бы уцепиться,
Не знаю; где тот обруч золотой?
То лето душное, та утренняя птица?
Жизнь заперта железною скобой.
Кошмарный сон: звучащий в ре миноре
Мотив, насильно, грубо в соль-диез
Переведенный вдруг, в необъяснимой ссоре
С самим собой звучит себе вразрез.
Я посетила дом, где я давно когда-то
Служила, тосковала и была
Больна, замучена, любви своей не рада,
На набережной… Наяву спала.
Мне ближе, кажется, Петровская эпоха,
О Меншикове больше я теперь
Могу порассказать… Так что же мне так плохо?
Как будто в местность ту открылась дверь?
Какой пустынный день! Я ничего не вижу.
По существу, ведь зренье — тоже слух,
Тот тихий, внутренний, чьим голосом приближен
Кипящий тополь и летучий пух.
Взять Анненского? Там звучит такая нота,
Такой надтреснутый созвучий ряд…
Тоску тоской накрыть — и сдвинулось бы что-то:
Интерференция, как говорят.
* * *
Вдруг увидев семейку фиалок, увивших крыльцо
Среди сорной растительности незаметно-подробной,
Я подумала, в людном собранье вот так же прельщает лицо
С голубыми глазами и костью горячею лобной.
Если втайне понятны поступки, мотивы обдуманных слов,
Если переглянуться приятно с чужим человеком,
Дорожим впечатленьем своим, как основой основ,
Как подсказкой во тьме, новогодним подарком и снегом.
Что ж так нравится он? Удивлюсь, второпях головой
Помотаю, смеясь: не туда повернула оглобли.
Просто вера в людей здесь опору, поддержку, покой
Обретает; среда обитанья и дружеский облик.
И рука сквозь бутылочный лес и бокалов кусты
Пробирается с рюмкой в застольном клубящемся зное,
И срывается с губ простодушное, зряшное «ты»,
Но и «вы» ни при чем, как на свадьбе лицо должностное.
Третье что-нибудь нужно… Индивидуальный пошив…
Но отрадно заметить, что общей этической нормой
Виртуозно владеет он, самолюбиво-учтив,
Как таинственно-дикая прелесть — фиалковой формой.
* * *
Перечисляя жизни обольщенья
И радости, в которых мы опору
Находим, он сказал о сочиненье
Стихов, луч солнца, море, гору
Назвал, и облако, и куст сирени,
И в список обольстительный поставил
Улыбку женщины… Смутясь, в колени
Уставилась я; нарушенье правил
Каких-то непредъявленных, негласных
И странно-смутных, непроизносимых
Почудилось, попранье прав неясных.
Когда бы я в условиях счастливых
Таких же точно — микрофон, эстрада —
В затихшем зале выставила чинно
Тот перечень вещей, которым рада, —
Шиповник, синева небес, мужчины
Улыбка… — как бы выглядел он дико:
Мужчина к розовым кустам в придачу!
Мы не цветы, голубка Эвридика,
Цветы — не мы: не лгут они, не плачут.