Летта быстро осмотрѣлся вокругъ. Лицо его было страшно своей блѣдностью, но выраженіе растерянности вдругъ смѣнилось на немъ выраженіемъ ясной мысли и твердой рѣшимости. Онъ сказалъ только два слова — я не могъ ихъ разслышать, но угадалъ, что это было прощанье навѣки, — и его руки разжались.
Глухой звукъ удара, и вой урагана прекратился. Я почувствовалъ, что можно выпустить ручку, и оглянулся. Отъ столика не было и слѣда, а у стѣны, плотно прижавшись къ ней спиной, неподвижно стоялъ Летта. Глаза его были широко раскрыты, и все лицо какъ-будто застыло. Однимъ прыжкомъ я очутился у двери и отворилъ ее. Порывъ теплаго вѣтра отбросилъ меня назадъ. Черезъ секунду въ комнату вошелъ Мэнни. Онъ быстро подошелъ къ Летта.
Еще черезъ нѣсколько секундъ комната была полна народу. Нэтти оттолкнулъ всѣхъ съ пути, и бросился къ Летта. Всѣ остальные окружили насъ въ тревожномъ молчаніи.
— Летта умеръ, — раздался голосъ Мэнни. — Взрывъ во время химическаго опыта пробилъ стѣнку этеронефа, и Летта своимъ тѣломъ закрылъ брешь. Давленіе воздуха разорвало его легкія и парализовало сердце. Смерть была мгновенная. Летта спасъ нашего гостя, — иначе гибель обоихъ была неизбѣжна.
У Нэтти вырвалось глухое рыданье.
IX. Прошлое.
Нѣсколько дней послѣ катастрофы Нэтти не выходилъ изъ своей комнаты, а въ глазахъ Стэрни я сталъ подмѣчать иногда прямо недоброжелательное выраженіе. Безспорно, изъ-за меня погибъ выдающійся ученый; и математическій умъ Стэрни не могъ не дѣлать сравненія между величиной цѣнности той жизни, которая была утрачена, и той, которая была спасена. Мэнни оставался неизмѣнно ровнымъ и спокойнымъ, и даже удвоилъ свое вниманіе и заботливость обо мнѣ; такъ же велъ себя и Энно, и всѣ остальные.
Я сталъ усиленно продолжать изученіе языка марсіянъ, и при первомъ удобномъ случаѣ обратился къ Мэнни съ просьбой дать мнѣ какую-нибудь книгу по исторіи ихъ человѣчества. Мэнни нашелъ мою мысль очень удачной, и принесъ мнѣ руководство, въ которомъ популярно излагалась для дѣтей-марсіянъ всемірная исторія.
Я началъ, съ помощью Нэтти, читать и переводить книжку. Меня поражало искусство, съ какимъ неизвѣстный авторъ оживлялъ и конкретизировалъ иллюстраціями самыя общія, самыя отвлеченныя на первый взглядъ понятія и схемы. Это искусство позволяло ему вести изложеніе по такой геометрически-стройной системѣ, въ такой логически-выдержанной послѣдовательности, какъ не рѣшился бы писать для дѣтей ни одинъ изъ нашихъ земныхъ популяризаторовъ.
Первая глава имѣла прямо философскій характеръ, и была посвящена идеѣ Вселенной, какъ Единаго Цѣлаго, все заключающаго въ себѣ и все опредѣляющаго собой. Эта глава живо напомнила мнѣ произведенія того рабочаго-мыслителя, который въ простой и наивной формѣ первый изложилъ основы пролетарской философіи природы.
Въ слѣдующей главѣ изложеніе возвращалось къ тому необозримо отдаленному времени, когда во Вселенной не сложилось еще никакихъ знакомыхъ намъ формъ, когда хаосъ и неопредѣленность царили въ безграничномъ пространствѣ. Авторъ разсказывалъ, какъ обособлялись въ этой средѣ первыя безформенныя скопленія неуловимо-тонкой, химически не опредѣлившейся матеріи; скопленія эти послужили зародышами гигантскихъ звѣздныхъ міровъ, какими являются звѣздныя туманности, и въ числѣ ихъ нашъ Млечный Путь съ 20 милліонами солнцъ, среди которыхъ наше солнце одно изъ самыхъ маленькихъ.
Далѣе шла рѣчь о томъ, какъ матерія, концентрируясь и переходя къ болѣе устойчивымъ сочетаніямъ, принимала форму химическихъ элементовъ, а рядомъ съ этимъ первичныя, безформенныя скопленія распадались, и среди нихъ выдѣлялись газообразныя солнечно-планетныя туманности, какихъ сейчасъ еще при помощи телескопа можно найти многія тысячи. Исторія развитія этихъ туманностей, кристализаціи изъ нихъ солнцъ и планетъ излагалась одинаково съ нашей канто-лапласовской теоріей происхожденія міровъ, но съ большей опредѣленностью и большими подробностями.
— Скажите Мэнни, — спросилъ я, — неужели вы считаете правильнымъ давать дѣтямъ съ самаго начала эти безпредѣльно общія и почти столь-же отвлеченныя идеи, эти блѣдныя міровыя картины, столь далекія отъ ихъ ближайшей конкретной обстановки? Не значитъ ли это населять дѣтскій мозгъ почти пустыми, почти только словесными образами?
— Дѣло въ томъ, что у насъ никогда не начинаютъ обученія съ книгъ, — отвѣчалъ Мэнни. — Ребенокъ черпаетъ свои свѣдѣнья изъ живого наблюденія природы и живого общенія съ другими людьми. Раньше чѣмъ онъ возьмется за такую книгу, онъ уже совершилъ множество поѣздокъ, видѣлъ разнообразныя картины природы, знаетъ множество породъ растеній и животныхъ, знакомъ съ употребленіемъ телескопа, микроскопа, фотографіи, фонографа, слышалъ отъ старшихъ дѣтей, отъ воспитателей и другихъ взрослыхъ друзей много разсказовъ о прошломъ и отдаленномъ. Книга, подобная этой, должна только связать во-едино и упрочить его знанія, заполняя мимоходомъ случайные пробѣлы и намѣчая дальнѣйшій путь изученія. Понятно, что при этомъ идея цѣлаго прежде всего и постоянно должна выступать съ полной отчетливостью, должна проводиться отъ начала и до конца, чтобы никогда не теряться въ частностяхъ. Цѣльнаго человѣка надо создавать уже въ ребенкѣ.