Ахъ, да, еще вотъ что… Почему Нэтти не говорила мнѣ всего этого? И сколько еще тайнъ и обмановъ вокругъ меня? И сколько ихъ ожидать въ будущемъ? Опять неправда! Тайна — да, это вѣрно. Но обмана тутъ не было. А развѣ въ этомъ случаѣ тайна — не обманъ?..
Эти мысли вихремъ проносились въ моей головѣ, когда дверь отворилась, и въ комнату опять вошла Нэлла. Она, очевидно, прочитала на моемъ лицѣ, насколько мнѣ было тяжело, потому что въ ея тонѣ, когда она ко мнѣ обратилась, уже не было прежней сухости и суровости.
— Конечно, — сказала она, — нелегко привыкать къ совершенно чуждымъ жизненнымъ отношеніямъ, и къ обычаямъ другого міра, съ которымъ не имѣешь кровной связи. Вы преодолѣли уже много препятствій, — справитесь и съ этимъ. Нэтти въ васъ вѣритъ, и я думаю, что она права. А развѣ ваша вѣра въ нее поколебалась?
— Отчего она скрывала все это отъ меня? Гдѣ тутъ ея вѣра? Я не могу ее понять.
— Почему она такъ поступала — я этого не знаю. Но я знаю, что она должна была имѣть для этого серьезные и хорошіе, а не мелкіе мотивы. Можетъ быть, ихъ объяснитъ вамъ это письмо. Она мнѣ оставила его для васъ на случай именно такого разговора, какой сейчасъ былъ между нами.
Письмо было написано на моемъ родномъ языкѣ, который такъ хорошо изучила моя Нэтти. Вотъ что я тамъ прочиталъ:
«Мой Лэнни! Я ни разу не говорила съ тобою о моихъ прежнихъ личныхъ связяхъ, но это было не потому, чтобы я хотѣла скрывать отъ тебя что бы то ни было изъ моей жизни. Я глубоко довѣряю твоей ясной головѣ и твоему благородному сердцу; я не сомнѣваюсь, что какъ бы ни были чужды и непривычны для тебя нѣкоторыя изъ нашихъ жизненныхъ отношеній, ты въ концѣ концовъ всегда съумѣешь вѣрно понять и справедливо оцѣнить ихъ.
«Но я боялась одного… Послѣ болѣзни ты быстро накоплялъ силы для работы, но то душевное равновѣсіе, отъ котораго зависитъ самообладаніе въ словахъ и поступкахъ во всякую минуту и при всякомъ впечатлѣніи, — еще не вполнѣ къ тебѣ вернулось. Если бы подъ вліяніемъ момента и стихійныхъ силъ прошлаго, всегда таящихся въ глубинѣ человѣческой души, ты хоть на секунду обнаружилъ ко мнѣ, какъ женщинѣ, то нехорошее, возникшее изъ насилія и рабства, отношеніе, которое господствуетъ въ старомъ мірѣ, — ты никогда не простилъ бы себѣ этого. Да, дорогой мой, я знаю, ты строгъ, часто даже жестокъ къ самому себѣ, — ты вынесъ эту черту изъ вашей суровой школы — вѣчной борьбы земного міра; и одна секунда дурного, болѣзненнаго порыва навсегда осталась бы для тебя темнымъ пятномъ на нашей любви.
«Мой Лэнни, я хочу и могу тебя успокоить. Пусть спитъ и никогда не просыпается въ душѣ твоей злое чувство, которое съ любовью къ человѣку связываетъ безпокойство за живую собственность. У меня не будетъ другихъ личныхъ связей. Я могу легко и увѣренно обѣщать тебѣ это, потому что передъ моей любовью къ тебѣ, передъ страстнымъ желаніемъ помочь тебѣ въ твоей великой жизненной задачѣ — все остальное становится такъ мелко и ничтожно. Я люблю тебя не только какъ жена, я люблю тебя какъ мать, которая ведетъ своего ребенка въ новую и чуждую ему жизнь, полную усилій и опасностей. Эта любовь сильнѣе и глубже всякой другой, какая можетъ быть у человѣка къ человѣку. И потому въ моемъ обѣщаніи нѣтъ жертвы.
«До свиданья, мое дорогое, любимое дитя.
Твоя Нэтти».
Когда я дочиталъ письмо, Нэлла вопросительно посмотрѣла на меня.
— Вы были правы, — сказалъ я, и поцѣловалъ ея руку.
VI. Въ поискахъ.
Отъ этого эпизода у меня осталось въ душѣ чувство глубокаго униженія. Еще болѣзненнѣе, чѣмъ прежде, я сталъ воспринимать превосходство окружающихъ надо мной, и на фабрикѣ и во всѣхъ другихъ сношеніяхъ съ марсіянами. Несомнѣнно, я даже преувеличивалъ это превосходство и свою слабость. Въ доброжелательствѣ и заботливости ихъ обо мнѣ я начиналъ видѣть оттѣнокъ полу-презрительной снисходительности, въ ихъ осторожной сдержанности — скрытое отвращеніе къ низшему существу. Точность воспріятія и вѣрность оцѣнки все болѣе нарушались въ этомъ направленіи.