Я хотѣлъ разсказать Вернеру исторію совершеннаго мной убійства, но это представлялось мнѣ страшно труднымъ, благодаря ея сложности и множеству такихъ обстоятельствъ, которыя каждому безпристрастному человѣку должны были показаться очень странными. Я объяснилъ свое затрудненіе Вернеру, и получилъ отъ него неожиданный отвѣтъ:
— Самое лучшее, если вы вовсе не будете мнѣ теперь ничего разсказывать. Это не полезно для вашего выздоровленія. Спорить съ вами я, конечно, не буду, но исторіи вашей все равно не повѣрю. Вы больны меланхоліей, болѣзнью, при которой люди совершенно искренно приписываютъ себѣ небывалыя преступленія, и ихъ память, приспособляясь къ ихъ бреду, создаетъ ложныя воспоминанія. Но и вы мнѣ тоже не повѣрите, пока не выздоровѣете; и потому лучше отложить вашъ разсказъ до того времени.
Если бы этотъ разговоръ произошелъ нѣсколькими мѣсяцами раньше, я, несомнѣнно, увидѣлъ бы въ словахъ Вернера величайшее недовѣріе и презрѣніе ко мнѣ. Но теперь, когда моя душа уже искала отдыха и успокоенія, я отнесся къ дѣлу совершенно иначе. Мнѣ было пріятно думать, что мое преступленіе неизвѣстно товарищамъ, и что самый фактъ его еще можетъ законно подвергаться сомнѣнію. Я сталъ думать о немъ рѣже и меньше.
Выздоровленіе пошло быстрѣе; только изрѣдка возвращались приступы прежней тоски, и всегда не надолго. Вернеръ былъ явно доволенъ мною, и почти даже снялъ съ меня медицинскій надзоръ. Какъ-то разъ, вспоминая его мнѣніе о моемъ «бредѣ», я попросилъ его дать мнѣ прочитать типичную исторію такой же болѣзни, какъ моя, изъ тѣхъ, которыя онъ наблюдалъ и записывалъ въ лечебницѣ. Съ большимъ колебаніемъ и явной неохотой, онъ, однако, исполнилъ мою просьбу. Изъ большой груды исторій болѣзни онъ на моихъ глазахъ выбралъ одну и подалъ ее мнѣ.
Тамъ говорилось о крестьянинѣ отдаленной, глухой деревушки, котораго нужда привела на заработки въ столицу, на одну изъ самыхъ большихъ ея фабрикъ. Жизнь большого города его, повидимому, сильно ошеломила, и по словамъ его жены, онъ долгое время ходилъ «словно бы не въ себѣ». Потомъ это прошло, и онъ жилъ и работалъ, какъ всѣ остальные. Когда разразилась на фабрикѣ стачка, онъ былъ за одно съ товарищами. Стачка была долгая и упорная; и ему, и женѣ, и ребенку пришлось сильно голодать. Онъ вдругъ «загрустилъ», сталъ упрекать себя за то, что женился и прижилъ ребенка, и что вообще жилъ «не по-божески».
Затѣмъ онъ началъ уже «заговариваться», и его отвезли въ больницу, а изъ больницы отправили въ лечебницу той губерніи, откуда онъ былъ родомъ. Онъ утверждалъ, что нарушилъ стачку и выдалъ товарищей, а также «добраго инженера», тайно поддерживавшаго стачку, который и былъ повѣшенъ правительствомъ. По случайности я былъ близко знакомъ со всей исторіей этой стачки — я тогда работалъ въ столицѣ; въ дѣйствительности никакого предательства тамъ не произошло, а «добрый инженеръ» не только не былъ казненъ, но даже и не арестованъ. Болѣзнь рабочаго окончилась выздоровленіемъ.
Эта исторія придала новый оттѣнокъ моимъ мыслямъ. Стало возникать сомнѣніе, совершилъ ли я на самомъ дѣлѣ убійство, или, быть можетъ, какъ говорилъ Вернеръ, это было «приспособленіе моей памяти къ бреду меланхоліи». Въ то время всѣ мои воспоминанія о жизни среди марсіянъ были странно-смутны и блѣдны, во многомъ даже отрывочны и неполны; и хотя картина преступленія вспоминалась всего отчетливѣе, но и она какъ-то путалась и тускнѣла передъ простыми и ясными впечатлѣніями настоящаго. Временами я отбрасывалъ малодушныя, успокоительныя сомнѣнія, и ясно сознавалъ, что все было, и ничѣмъ этого измѣнить нельзя. Но потомъ сомнѣнія и софизмы возвращались; они мнѣ помогали отдѣлаться отъ мысли о прошломъ. Люди такъ охотно вѣрятъ тому, что для нихъ пріятно… И хотя гдѣ-то въ глубинѣ души оставалось сознаніе, что это — ложь, но я упорно ей предавался, какъ предаются радостнымъ мечтамъ.
Теперь я думаю, что безъ этого обманчиваго самовнушенія мое выздоровленіе не было бы ни такимъ быстрымъ, ни такимъ полнымъ.