Отъ кого письмо, и зачѣмъ? — узнать, и притомъ немедленно, было необходимо для моего успокоенія. Спрашивать Вернера было безполезно, — онъ почему-нибудь, очевидно, не находилъ возможнымъ сказать мнѣ это, иначе сказалъ бы и самъ, безъ всякихъ вопросовъ. Не зналъ ли чего-нибудь Владимиръ? Нѣтъ, оказалось, что онъ не зналъ ничего. Я сталъ придумывать, какимъ бы способомъ добраться до истины.
Владимиръ былъ готовъ оказать мнѣ всякую услугу. Мое любопытство онъ считалъ вполнѣ законнымъ, скрытность Вернера, — неосновательной. Онъ, не задумываясь, произвелъ цѣлый обыскъ въ комнатахъ Вернера и въ его медицинскомъ кабинетѣ, — но не нашелъ ничего интереснаго.
— Надо полагать, — сказалъ Владимиръ, — что онъ либо носитъ это письмо при себѣ, либо изорвалъ его и бросилъ.
— А куда онъ бросаетъ обыкновенно изорванныя письма и бумаги, — спросилъ я.
— Въ корзину, которая стоитъ у него въ кабинетѣ подъ столомъ, — отвѣчалъ Владимиръ.
— Хорошо, въ такомъ случаѣ принесите мнѣ всѣ клочки, которые вы найдете въ этой корзинѣ.
Владиміръ ушелъ, и скоро вернулся.
— Тамъ нѣтъ никакихъ клочковъ, — сообщилъ онъ, — а вотъ что я нашелъ тамъ: конвертъ письма, полученнаго, судя по штемпелю, сегодня.
Я взялъ конвертъ и взглянулъ на адресъ. Земля поплыла у меня изъ-подъ ногъ, и стѣны стали валиться на меня…
Почеркъ Нэтти!
V. Итоги.
Среди того хаоса воспоминаній и мыслей, который поднялся въ моей душѣ, когда я увидѣлъ, что Нэтти была на Землѣ и не хотѣла встрѣтиться со мной, для меня вначалѣ быль ясенъ только конечный выводъ. Онъ возникъ какъ-будто самъ собой, безъ всякаго замѣтнаго логическаго процесса, и былъ внѣ всякаго сомнѣнія. Но я не могъ ограничиться тѣмъ, чтобы просто осуществить его поскорѣе. Я хотѣлъ достаточно и отчетливо мотивировать его для себя — и для другихъ. Особенно не могъ я примириться съ тѣмъ, что меня не поняла бы и Нэтти, — и приняла бы за простой порывъ чувства то, что было логической необходимостью, что неизбѣжно вытекало изъ всей моей исторіи.
Поэтому я долженъ былъ прежде всего послѣдовательно разсказать свою исторію, — разсказать для товарищей, для себя, для Нэтти… Таково происхожденіе этой моей рукописи. Вернеръ, который прочитаетъ ее первымъ — на другой день послѣ того какъ мы съ Владимиромъ исчезнемъ, — позаботится о томъ, чтобы она была напечатана, — конечно, со всѣми необходимыми, ради конспираціи, измѣненіями. Это мое единственное завѣщаніе ему. Очень жалѣю, что мнѣ не придется пожать ему руку на прощанье…
По мѣрѣ того какъ я писалъ эти воспоминанья, прошлое прояснялось передо мной, хаосъ уступалъ мѣсто опредѣленности, моя роль и мое положеніе точно обрисовывались передъ сознаніемъ. Въ здравомъ умѣ и твердой памяти, я могу теперь подвести всѣ итоги…
Совершенно безспорно, что задача, которая была на меня возложена, оказалась выше моихъ силъ. Въ чемъ заключалась причина неуспѣха? И какъ объяснить ошибку проницательнаго, глубокаго психолога Мэнни, сдѣлавшаго такой неудачный выборъ?
Я припоминаю свой разговоръ съ Мэнни объ этомъ выборѣ, разговоръ, происходившій въ то счастливое для меня время, когда любовь Нэтти внушала мнѣ безпредѣльную вѣру въ свои силы.
— Какимъ образомъ, — спросилъ я, — вы, Мэнни, пришли къ тому, что изъ массы разнообразныхъ людей нашей страны, которыхъ вы встрѣчали въ своихъ поискахъ, вы признали меня наиболѣе подходящимъ для миссіи представителя Земли?
— Выборъ былъ не такъ ужъ обширенъ, — отвѣчалъ онъ. — Его сфера должна была съ самаго начала ограничиваться представителями научно-революціоннаго соціализма; всѣ другія міровоззрѣнія отстоятъ гораздо дальше отъ нашего міра.
— Хорошо, но вѣдь и среди этого теченія вы встрѣчали людей, несомнѣнно, гораздо болѣе сильныхъ и одаренныхъ, чѣмъ я. Вы знали того, кого мы въ шутку называемъ Старцемъ Горы; вы знали товарища Поэта…
— Да, я внимательно наблюдалъ ихъ. Но Старецъ Горы — это человѣкъ исключительно борьбы и революціи; наша обстановка ему совершенно не подходитъ. Онъ человѣкъ желѣзный, а желѣзные люди не гибки; въ нихъ много стихійнаго консерватизма. Что же касается Поэта — у него не хватило бы здоровья. Онъ черезчуръ много пережилъ, скитаясь по всѣмъ слоямъ вашего міра, чтобы ему легко было пережить еще переходъ къ нашему. Кромѣ того, оба они — и политическій вождь, и художникъ слова, къ которому прислушиваются милліоны, — слишкомъ необходимы для той борьбы, которая теперь у васъ ведется.