А самъ я… но тутъ нѣтъ никакого итога. Новая жизнь мнѣ недоступна, а старой — я уже не хочу: я не принадлежу ей больше ни своей мыслью, ни своимъ чувствомъ. Выходъ ясенъ.
Пора кончать. Мой сообщникъ дожидается меня въ саду; вотъ его сигналъ. Завтра мы оба будемъ далеко отсюда, на пути туда, гдѣ жизнь кипитъ и переливается черезъ край, гдѣ такъ легко стереть ненавистную для меня границу между прошлымъ и будущимъ. Прощайте, Вернеръ, старый, хорошій товарищъ.
Да здравствуетъ новая, лучшая жизнь, и привѣтъ тебѣ, ея свѣтлый призракъ, моя Нэтти!
Изъ письма доктора Вернера литератору Мірскому.
Канонада уже давно замолкла, а раненыхъ все везли и везли. Громадное большинство ихъ были не милиціонеры и не солдаты, а мирные обыватели; было много женщинъ, даже дѣтей: всѣ граждане равны передъ шрапнелью. Въ мой госпиталь, ближайшій къ театру битвы, везли главнымъ образомъ милиціонеровъ и солдатъ. Многія раны отъ шрапнели и гранатныхъ осколковъ производили потрясающее впечатлѣніе даже на меня, стараго врача, когда-то нѣсколько лѣтъ работавшаго по хирургіи. Но надъ всѣмъ этимъ ужасомъ носилось и господствовало одно свѣтлое чувство, радостное слово: «побѣда!»
Это наша первая побѣда въ настоящемъ большомъ сраженіи. Но для всякаго ясно, что она — рѣшаетъ дѣло. Чашки вѣсовъ наклонились въ другую сторону. Переходъ къ намъ цѣлыхъ непріятельскихъ полковъ съ артиллеріей — ясное знаменіе. Страшный судъ начался. Приговоръ будетъ не милостивъ, но справедливъ. Давно пора кончать…
На улицахъ кровь и обломки. Солнце отъ дыма пожаровъ и канонады стало совсѣмъ краснымъ. Но не зловѣщимъ кажется оно нашимъ глазамъ, а радостно-грознымъ. Въ душѣ звучитъ боевая пѣсня, пѣсня побѣды.
Леонида привезли въ мой госпиталь около полудня. У него одна опасная рана въ грудь, и нѣсколько легкихъ ранъ, почти царапинъ. Онъ еще среди ночи отправился съ пятью «гренадерами» въ тѣ части города, которыя находились во власти непріятеля; порученіе заключалось въ томъ, чтобы нѣсколькими отчаянными нападеніями вызвать тамъ тревогу и деморализацію. Онъ самъ предложилъ этотъ планъ, и самъ вызвался на его выполненіе. Какъ человѣкъ, прежніе годы много работавшій здѣсь, и хорошо знакомый со всѣми закоулками города, онъ могъ выполнить отчаянное предпріятіе лучше другихъ, и главный начальникъ милиціи, послѣ нѣкоторыхъ колебаній, согласился. Имъ удалось добраться со своими гранатами до одной изъ непріятельскихъ батарей и съ крыши взорвать нѣсколько ящиковъ со снарядами. Среди вызванной взрывами паники они спустились внизъ, перепортили орудія и взорвали остальные снаряды. При этомъ Леонидъ получилъ нѣсколько легкихъ ранъ отъ осколковъ. Затѣмъ, во время поспѣшнаго отступленія, они наткнулись на отрядъ непріятельскихъ драгунъ. Леонидъ передалъ команду Владимиру, который былъ его адъютантомъ, а самъ съ послѣдними двумя гранатами скользнулъ въ ближайшія ворота, и остался въ засадѣ, пока остальные отступали, пользуясь всякими случайными прикрытіями, и энергично отстрѣливаясь. Онъ пропустилъ мимо себя большую часть непріятельскаго отряда, и бросилъ первую гранату въ офицера, а вторую — въ ближайшую группу драгунъ. Весь отрядъ безпорядочно разбѣжался, а наши, вернувшись, подобрали Леонида, тяжело раненаго осколкомъ второй своей гранаты. Они благополучно доставили его къ нашимъ линіямъ еще до разсвѣта, и передали на мое попеченіе.
Осколокъ сразу удалось вынуть, но легкое задѣто, и положеніе серьезное. Я устроилъ больного какъ можно лучше и удобнѣе, но одного, конечно, я не могъ ему дать — это полнаго покоя, который ему необходимъ. Съ разсвѣтомъ общая битва возобновилась, ея шумъ былъ слишкомъ хорошо слышенъ у насъ, и безпокойный интересъ къ ея перипетіямъ усиливалъ лихорадочное состояніе Леонида. Когда начали привозить другихъ раненыхъ, онъ сталъ волноваться еще болѣе, и я былъ вынужденъ, насколько возможно, изолировать его, помѣстивши за ширмами, чтобы онъ по крайней мѣрѣ не видѣлъ чужихъ ранъ.
Около 4-хъ часовъ дня сраженье уже кончилось, и исходъ былъ ясенъ. Я былъ занятъ изслѣдованьемъ и распредѣленіемъ раненыхъ. Въ это время мнѣ передали карточку той особы, которая нѣсколько недѣль тому назадъ письменно справлялась у меня о здоровьѣ Леонида, а потомъ была у меня сама послѣ бѣгства Леонида, и должна была заѣхать къ Вамъ съ моей рекомендаціей, чтобы ознакомиться съ его рукописью. Такъ какъ эта дама, несомнѣнно, товарищъ, и повидимому, врачъ, то я пригласилъ ее прямо къ себѣ, въ палату. Она, какъ и прошлый разъ, когда я ее видѣлъ, была подъ темнымъ вуалемъ, который сильно маскировалъ черты ея лица.