Впрочем, горячая вода быстро исцелила ее угнетенный дух. Ане хотелось намыться на неделю вперед, таким волшебным благословением показался ей душ. Тревоги вдруг и правда стали несущественными – Ане казалось, что теперь к ней, такой чистой и обновленной, не пристанет никакая шизофреническая дурь.
До самого вечера Аня ходила довольной: ужин впервые показался ей нормально посоленным, песни из радио почти хорошими, сигаретный дым – нисколько не раздражающим. Кате, как она и обещала вчера, передали еще две пачки сигарет, поэтому теперь все курили почти беспрестанно. Аня терпела: соседки с всклокоченными после душа прическами казались ей смешными и трогательными, а обстановка в камере была такой домашней, словно они все оказались здесь по собственной воле. После ужина Аня с готовностью пила чай и ела “Мишку на Севере”, громко смеялась и даже сыграла со всеми в “Крокодила”. Все плохое, что ей мерещилось, осталось позади, там, где она была нервной и вымотанной. Аня чувствовала необыкновенный прилив сил. Спецприемник начал казаться ей своеобразным приключением. Она воображала, как выйдет, встретится с друзьями и вечером, распивая с ними вино, будет рассказывать об этих десяти днях – а друзья, конечно, будут ахать и восхищаться. Перед сном Аня в деталях представляла себе свой дом, что она сделает первым делом, оказавшись в нем, куда потом пойдет и кому напишет. Это было так захватывающе и приятно, что она заснула успокоенной и абсолютно счастливой.
День четвертый
Аня проспала ровным глубоким сном всю ночь. Ее ничего не тревожило – соседки не шумели, к кровати она уже привыкла, кошмаров больше не видела. Только под утро вдруг похолодало – во сне Аня глубже забилась под одеяло, и ей даже снилось, как она встает, берет с верхнего яруса второе и укрывается им, но в реальности она так и продолжала мерзнуть под первым.
Когда Аня проснулась, день уже давно начался. Она не слышала, как их звали на завтрак, как уходили и возвращались Наташа с Ирой. Высунув из-под одеяла нос, она обнаружила, что все, кроме Дианы, уже встали. Из открытого окна тянуло холодом и сыростью.
– Доброе утро, – хриплым спросонья голосом сказала Аня, садясь на кровати. Одеяло сползло с плеч, и она торопливо его поправила. – Может, закроем окна?
– Ща докурю, и прикроем, – сказала Катя. Она сидела по-турецки на своей верхней койке, в толстовке, застегнутой до самого верха, и курила, стряхивая пепел в пластиковый стаканчик с водой на дне.
– Ну и лето в этом году, – капризно сказала Майя. Как и Аня, она сидела, закутавшись в одеяло, – наружу торчали только голова и рука с открытой книжкой.
Иру с Наташей, впрочем, холод как будто не брал. Они обе расположились на нижней кровати – Ира, как обычно упакованная во все джинсовое, снова рисовала на остатках Аниной бумаги, а Наташа, сверкая голыми костлявыми плечами, как будто что-то плела – Аня видела у нее в руках какие-то непонятные белые ленты.
– Тебе не холодно? – робко спросила Аня.
От одного Наташиного вида ее бросало в дрожь.
– Холодно, – сосредоточенно ответила Наташа, не отрываясь от своего занятия. – Но если совсем з-закрыть окна, м-мы тут задохнемся от дыма. Лучше так.
– А что ты делаешь? – снова спросила Аня, следя за движением Наташиных рук.
– П-плету веревку.
– Для чего?
– Эта д-дура испортила нам б-бутылку. – Наташа кивком показала на Ирку.
– Сама ты дура, – огрызнулась та, продолжая рисовать.
Аня подумала, что сегодня ей явно лирику еще не давали.
– Да на соплях держалась твоя бутылка, – лениво сказала Катя, бросая бычок в стакан.
Поставив пепельницу на подоконник, она прикрыла окно, оставив небольшую щелочку. Теплее, с грустью убедилась Аня, конечно, не стало.
– Если бы она носила ее аккуратно, ручка бы не оторвалась, – упрямо ответила Наташа.
– А из чего ты ее плетешь? – Аня помнила, что все предметы, хотя бы отдаленно напоминавшие веревки, в камеру проносить запрещалось.