Фрэнк искал совета у Вилли и плакался ему о пропаже. Брат слушал его участливо.
- Неужели ты доверяешь этому полукровке? -промолвил он, растягивая слова. - Мне этот мужик не понравился с самого начала. В нем есть что-то скрытное, неискреннее, да ты и сам знаешь, что все эти парни, вместе взятые, ничего не стоят.
Услышав это прямое и недвусмысленное заявление, Фрэнк вдруг ощутил некоторую неуверенность. Немного поколебавшись, он сказал:
- Да я, если честно, всегда и во всем был доволен Холлом.
- Я уж вижу. Эти метисы умеют казаться чистенькими. Но они крадут, как вороны, к тому же с жуткой ловкостью. Их непросто поймать. И я мог бы рассказать кучу историй на этот счет. Часто они остаются всего лишь таинственными пособниками, которые впоследствии исчезают. Правда, я могу и заблуждаться. Однако в любом случае я не имею целью поколебать твоего доверия к Холлу.
Фрэнк находился за стойкой, ему как никогда было I рустно, он был раздражен на себя и на весь мир.
Как-то за обедом, когда Вилли по привычке отошел, он, наконец, осмелился подойти к матери со своей непростой просьбой. Пытаясь скрыть свою неуверенность и растерянность, он хотел рассказать ей обо всем очень осторожно, но у него это вышло так неловко, как это только можно себе представить.
Мать сильно побледнела. У нее задрожали колени, и она тут же поникла прямо за столом. Сначала мать не произнесла ничего, и в создавшейся тишине Фрэнку показалось, что настенные часы внезапно затикали невыносимо громко.
Немного погодя госпожа Лоренс взяла себя в руки. Она поднялась и со спокойствием, прямо противоположным ее первоначальной реакции, сказала:
- Я ждала этого. И с болью в сердце замечала, что Вилли все больше и больше влияет на тебя.
Мальчик, ты, однако, не знаешь, в чьи руки отдаешь себя!
- Но, матушка, мне многое известно, я все узнал. Он сам поведал мне обо всем совершенно искренне. Поначалу я действительно злился на него. Но сегодня он совершенно другой. Разве ты этого еще не заметила? Он сам признался и раскаялся в том, что произошло.
- Мне он не признался. Один Бог знает, раскаялся ли Вилли в происшедшем на самом деле. Я же этого не видела.
- Конечно, он сделал это по-своему, матушка. Ведь он постигает Господа Иисуса не как мы с тобой, - Фрэнк запнулся. И внезапно мелькнула мысль, что у него, собственно говоря, нет никакого права так говорить, ибо он вдруг ощутил, что внутренне он уже давно отступил от того, что его раньше объединяло с матерью. Но потом Фрэнк, словно почувствовав обращенный на него насмешливый взгляд Вилли, тут же представил себе несметные богатства, которые он мог бы обрести в считанные месяцы, - и все это он должен будет упустить лишь из-за упрямства матери? Нет! И Фрэнк твердо продолжал:
- Вилли сам мне сказал, мать, что, разумеется, он мог бы покаяться, хотя и не в нашем понимании этого слова. Но ты-то как христианка должна бы, несмотря ни на что, быть готова все ему простить.
Мать встретила скрытый упрек, как удар бича. Не выдержав, она громко зарыдала:
- О, Фрэнк, ты - единственное, что у меня осталось! Не покидай меня! Я всем сердцем прощу твоего брата, но он не должен тебя совращать и отрывать от меня. О, ты даже представить себе не можешь, каково там, наверху, в диких горах! На золоте и золотодобытчиках висит проклятие!
Она сложила перед лицом руки. Фрэнк в растерянности переступал с ноги на ногу, правда, при этом он и не думал поддаваться уговорам матери. Слишком крепко охватила его жажда золота. Парня расстраивало то, что мать не хотела спокойно и по-деловому вникнуть в его разумные слова. Ведь речь-то шла всего лишь о безопасной поездке в несколько недель! В конце концов он сказал:
- Естественно, раз ты так убиваешься, я остаюсь здесь, хотя, если по правде, это крайне неприятно -если тебя вечно водят за руку, как маменькиного сынка.