Внезапно воздух разрезал хриплый крик. Потом послышался глухой удар - и мертвая тишина. Тун вскочил на ноги, уставился на мать. Какое-то мгновение они стояли неподвижно. Затем она побежала к лестнице и торопливо поднялась. Он вскарабкался за ней. Свирепо, как никогда, ветер обдувал их трясущиеся члены, рвал канаты и доски клетки...
Они оглядывались вокруг, но никого не видели. Тогда они посмотрели вниз, на грязный жалкий дворик, где стояли старые бочки и валялся всякий хлам, заржавевшее железо.
- Он лежит там, - прошептал Тун. - Посмотри, там, между двумя бочками. Упал с такой высоты! Он мертв!
- Он мертв, - сказала и мать. - Пошли со мной.
* * *
Еще той же ночью Тун убежал в город, в далекий необъятный мир, где протянулась большая центральная улица.
...В гостинице „У черного лебедя" подавался ужин.
Кто имел в кармане необходимые для оплаты деньги, мог поужинать, а у кого не было денег, тот, скрестив руки на столе, клал на них голову и притворялся спящим. Но запах пищи пронизывал все помещение, и голод становился все ощутимее.
В одном из задних углов задымленного бара сидели три молодых человека. Судя по их виду у них было много денег, поскольку они не только ели, но и смаковали бутылку за бутылкой коричнево-зеленого пива.
- Ты, парень, что надо, - сказал Гизе, у которого спина была горбом. - Несколько недель как стал самостоятельным, а уже можешь позволить себе и выпить!
- Да, дела идут, действительно, на редкость удачно, - ответил Тун. - Я обошел лишь дома священников, они подают сразу, если только скажешь, что голоден. Моя мать тоже этим занималась, пока ее не засадили в каталажку.
Гизе рассмеялся и ткнул того из товарищей, который никак не ожидал толчка, от испуга подавился и посинел от натуги, хватая ртом воздух.
- Я... задых...
- Не скули. Такая дрянь, как ты, скоро не сдохнет.
- Спасиб... я...
Тун снова смотрел перед собой и доскребал ложкой свою порцию супа. Этот Гизе был редким ловкачом -это проглядывало во всем. Понимающий человек должен был сразу смекнуть, что нужно попытаться стать его компаньоном. Так, вдвоем, дела пойдут легче. Да и по возрасту они несильно отличались.
- Куда ты отправляешься завтра?
- В Амстердам.
Лицо Туна вытянулось. Амстердам, нет, тогда он не пойдет. Там был один дворик... он встрепенулся. Только не Амстердам, нет, никогда больше! Ведь тамошняя полиция просто не захотела проверить, что отец упал по несчастью, с голубятни.
- Я не пойду в Амерсфорт, - ответил Тун. - В большом городе мне слишком жарко.
- А у меня в Амерсфорте живет двоюродный брат, -сказал дружок Гизе, который тем временем отдышался и жевал с набитыми щеками, - двоюродный брат, четкий парень, у которого к тому же водятся деньжата.
- Так! Там можно чем-то поживиться?
- Нет-нет, он слишком хитер. В прошлом промышлял как мы, чтоб вы знали!
- Ну, тогда там нечего делать.
Разговор прервался. Хозяин убирал со стола и протирал грязной тряпкой коричневую клеенку. Это был маленький мужичок с парой выпуклых глаз на худощавом лице. Его колючий взгляд был к тому же единственным оружием против всех трудных пацанов, столовавшихся у него. Одним этим взглядом он либо гнал их за дверь, либо, так же успешно, в постель - если, по его мнению, подходило время.
Протирая клеенку, он наблюдал за Туном. Он был новичком в деле, что сразу бросалось в глаза; но, в то же время, был уже стреляный воробей, раз устраивал попойку с пивом.
- Ты из Амстердама? - спросил он, вытирая.
- Да, с Гартенштрассе.
- Я так и подумал. Там живут четкие люди!
Тун поднял тост.
- Голубятники с Гартенштрассе, - добавил хозяин. - И тут это случилось.
Тун вскочил, рванул стул и стал размахивать им над своей головой. Он стоял вплотную перед напуганным хозяином.
- Что ты имеешь в виду? Что ты имеешь в виду, говоря о голубятниках?
Гизе хлопнул Туна и вырвал у него стул.
- Возьми себя в руки, мальчик, - сказал он, - успокойся!
В словах не было ничего обидного, что случилось?
Тогда парень опустил руки, повисшие плетьми вдоль его туловища, и пробормотал:
- Я пьян, пьян...
- Вон! - заорал хозяин. - Я не потерплю в своем заведении пьяных хамов!
Стояла рождественская ночь. Из многих окон светили лампы и свечи и бросали светлый, мягкий глянец на темные улицы.