Все снова и снова я обращался взглядом к двери. Какую же проповедь она мне сейчас подарила! В течение всего дня я только и думал, что об этой проповеди; я едва дотронулся до своей пайки, свернулся клубком на нарах и задумался о своей жизни - и о своем отношении к Богу.
И в последующие два дня Бог, не умолкая, взывал таким образом к моей совести. В конце-концов, вечером я был совершенно на исходе сил, я дрожал от страха и усталости, бросился в отчаянии на свою лежанку, поджал колени к груди и натянул покрывало на голову.
На следующее утро ко мне в камеру ни с того ни с сего наведался тюремный проповедник. Это был старый человек, сгорбленный и седой, совершенно невзрачный. Он присел на мою табуретку. А потом я услышал, как он заговорил:
- Ты черств, Ян! Ты черств! Столько лет Он стоял у твоих дверей и с каждым годом грехи твои делали эту дверь толще и крепче. И вот в ней уже сидят двадцать болтов и стальная броня изнутри. Ты слишком черств! Ян, ты черств! Петру было достаточно одного Его взгляда, чтобы он горько заплакал - а для тебя оказалось недостаточным даже столько лет! Ну, иди! Встречай Его! Он хочет этого! Иди и опустись на колени!"
И я пошел, я пошел! Я преклонил колени, и в моей душе вдруг родилось нестерпимое желание широко открыть дверь перед Спасителем, который заходит, если только хотя бы отодвинут засов. Я раскрыл перед Ним свое сердце и облегчил совесть, покаялся Ему в моих бесчисленных грехах, в моей безнадежности, несчастье и горе и взмолился к Нему о прощении. И тогда старый проповедник вынул из кармана Библию, открыл пророка Исаию, на тридцать пятой главе, а потом в мою душу полились слова, как животворный ключ, наполняя сердце удивительным покоем.
Так Ум Ян стал богатым человеком, который всегда, сквозь сутолоку и шум города, слышал журчание вечности.
Потом он устроился в этом приюте, где стал хорошим, надежным работником. Он сопровождал подводы и помогал студентам в их переездах с одной квартиры в другую; он собирал макулатуру в бюро, на предприятиях, на главных улицах и у крепости; а еще он просил с кружкой у дверей.
...Тем воскресным днем Ум Ян неожиданно появился в зале, когда Тун, поправляя на место стулья, взял в руки Библию, чтобы поставить ее на полку у стены.
Старик с удивлением глядел на юношу, потому как уборка в зале после утренней молитвы - это была его работа, уже в течение ряда месяцев! Он находил это для себя почетной обязанностью, подобно левиту, выходящему по воскресениям утром для служения, а сегодня, на тебе, он видит, как этот незнакомый юнец переставляет Библию. И это ведь вдобавок тот паршивец, что во время молитвы...
- Что ты здесь делаешь? - спросил он немного грубовато.
Тун поднял голову. В Ум Яне он и прежде находил что-то загадочное. Он умел убеждать, мог как бы между делом для кого-нибудь так взглянуть, будто читал все, что было у того на сердце.
- Я работаю здесь, - коротко ответил Тун.
- Ах так, ну ладно. А вообще-то, это моя работа. Ее мне доверил Шеф.
Бумс! Ну вот опять. Доверил! Доверил - совсем как Пайпи с его медью и бронзой. Неужели нельзя было и ему, Туну, что-нибудь доверить, пусть даже и не здесь, не в наведении порядка в комнате для богослужений?
Внезапно ему снова вспомнился зимний день, тот самый предрождественский вечер, с чудным песнопением, а потом... охранник, сцапавший его за шиворот. А теперь вот Ум Ян, который хотел его прогнать прочь. Неужели он был лишним во всем мире?
- Мне это поручил инспектор, - упрямо стал возражать он. - И... я это выполню. Ты меня не прогонишь, понял? Я не позволю гнать себя отовсюду!
Конечно, Ум Ян был мудрым человеком. Он взглянул на молодого человека, сжимавшего кулаки из-за того, что не желал, чтобы его прогнали. Ум Ян почувствовал, как что-то поднимается у него в душе, воспоминание о давно прошедших временах, ведь и его когда-то отовсюду гнали, из общества, с работы.