„Немного терпения, парень, все снова в порядке. Завтра опять что-нибудь будет поесть. Но самое главное: я без Бога, не тащу его на своем горбу. А Гизе пусть молится и вкалывает! Мне дорога свобода, я рожден джентльменом. А о том, чтобы дать себя все время надувать, не может быть и речи! Ты должен остаться верным себе, порядочным парнем!"
Скоро он уснул. Ему снились повсюду снующие легавые и сковороды, полные еды, ругающиеся крестьяне и лающие цепные псы. Он хотел уже бежать прочь, но тут к нему подошел Шеф и поднял вверх толстую черную книгу, а Гизе, ах этот Гизе...
Так, целыми днями Тун был в пути. То тут, то там он выклянчивал себе бутерброд, а с утра пораньше воровал молоко из бидонов, которые стояли приготовленными для отправки перед молочными фермами, вымаливал у какого-нибудь крестьянского работника сигарету, а порой и удостаивался монеты от сердобольной крестьянки, находившей что-то симпатичное в его живом, энергичном лице, с которого никогда не сходило воодушевление.
Через несколько недель он снова очутился в столице и остановился в „Зеленом Ягненке", маленьком грязном трактире. Он ел свою луковую кашу и выпивал свою кружку пива к ней. Трактир, как всегда, был битком набит. Гостям приходилось спать втроем в одной постели, а некоторые спали и на полу в коридоре. Здесь порой прямо посреди ночи слышны были сильные вопли, когда кто-нибудь из гостей, захмелев, натыкался на другого и с грохотом обрушивался с лестницы. Но Тун спал спокойно во время любого скандала и драки, будимый утром хозяином раза три, который никак не мог взять в толк, как мог такой прожженный бродяга иметь такой сон. Ведь другие, те уходили еще затемно...
Тун попытался маскироваться под коробейника, но полиция очень скоро дала ему понять, что об этом не могло быть и речи. Чтобы он вынужден был обременять себя заурядной работенкой, такой молодой, сильный парень, как он! Остаться в столице и торговать в разнос? Никогда! Быстрей прочь отсюда!
После этого он попробовал в Шевенингене найти выгодное дело на берегу. Он втихаря торговал лакрицей и перцовой мятой. Но несколько дней спустя об этом разнюхали несколько китайцев, которым он создавал конкуренцию, затащили его в ближайшие дюны и заставили там попробовать песку. Спасая жизнь, он бежал через дюны к Гненендалю, пропо-лоскал рот у какого-то ручья, протекавшего вдоль Бенофденхольц.
После некоторых приключений и огорчений Тун прямо через дюны подошел несколько дней спустя к Катвийку. Ярко сверкали звезды, а по другую сторону дюн он слышал шум морского прибоя.
„Жить бы тебе подальше от людей, - разговаривал он сам с собой. - Там, где люди, там и Бог. Здесь все же лучше, на природе. Остается только солнце Бога, а его мне видеть нравится. Это Спаситель. Шеф всегда говорил, что Спаситель пришел именно для людей, а сам не имел своего крова, был таким бездомным, что едва ли имел какой-нибудь камень, на который мог преклонить голову. Да, вот если бы мне Его разок встретить! Великий беспризорник! Может быть, я его еще встречу когда-нибудь на проселочной дороге. Тогда я поприветствую Его, да, Его-то обязательно. А Бога нет. Бог меня не жалеет. Но Сын... это что-то другое. Бог - в этого верят все полицаи!
Он продолжал идти и вечером.
В Катвийке тоже не было ничего хорошего. Окончательно обедневший народ, хоть и плавали в море корабли. Вот уж правильно сказано, что в рыбацких деревнях бесполезно бегать и предлагать товар. Здесь можешь заработать глоток кофе или бутерброд, но денег - даже и не жди! „Люди, фактически, ничего не имели," - подумал Тун и поспешил дальше вдоль берега к Цандворту, а оттуда в Харлем. Но в Харлеме дела у него шли из рук вон плохо. Там люди, подобные ему, постоянно подвергались налетам жестоких китайцев и другой братии, торговавшей нитками, пряжей и письменными принадлежностями.
В конце концов, ему не оставалось ничего другого, как отправиться в Амстердам. Да, Амстердам! Если кто-то обрел здесь однажды свою родину, то как бы он не пытался потом, пусть даже навсегда, уити отсюда, этого не получалось - город снова и снова притягивал к себе. Вот и в Туне возобладало стремление еще раз повидать Амстердам и прошвырнуться по улицам этого города. И там жила мать. Прошло ведь уже более двух лет, как он исчез из города. Может быть, мать уже выселили, и там, на третьем этаже во дворах Гартенштрассе, жили теперь другие. Люди, которые не знали его, не слышали об истории с его отцом, упавшим между бочками и ящиками колониальных товаров.
Скоро в поле зрения показался Амстердам. Он забыл о своей усталости, о голоде и шагал дальше, вдоль по улице, через Амстердамские мосты, по стороне Веешпер. Ему казалось, что вот только вчера он здесь проходил. Вот он уже и на Гартенштрассе. На углу у Януса еще все висел такой привычный рекламный щит на Доббельманс Каутабак, а чуть выше, как обычно, выглядывала из окошка аптекарского магазина толстая фрау, болтавшая со своей соседкой.