И казалось, что никто-то его не узнает, но пес Мецгера Ван Дам насторожил хвост и исчез. Он этого пса... да, что было, то было, гонял. А в остальном, и это было едва постижимо, никто не узнавал его! И все-таки у него немного щемило сердце.
Здесь был номер пять...
Да, он был и теперь. Дверь, как всегда, открыта, да и свет в лестничном проеме еще все горел.
Какое-то мгновение Тун колебался, потом он торопливо поднялся по лестнице наверх. Наверху, в коридоре, он столкнулся с грузным мужчиной в рабочей одежде. Его рот был скрыт под темной бородой, рукава рубашки были закатаны, обнажая пару крепких рук. Мужчина подозрительно посмотрел на торговые лотки Туна.
- Что вы хотели? - спросил мужчина.
- Фрау Дрибер дома?
- Вы имеете в виду мою жену?
- Вашу жену...? Я... мою мать...
В эту секунду за спиной мужчины открылась дверь и Тун увидел свою мать. Ее волосы, спутанные, свисали на лицо. Она было обратилась к мужчине, но узнала на лестнице Туна и закричала:
- Это, это, это он! Осторожно, муж, он в мгновение ока уведет у тебя из кармана последний пфенниг! На своего отца он набрасывался с топором! Осторожно...
- Заткнись, - сказал ей повелительно мужчина. -Я уж как-нибудь с ним один справлюсь. Заткнись, ты же совсем пьяная!
Он оттеснил ее к двери, потом тоже вошел вовнутрь, и дверь за ними быстро закрылась на замок. С минуту Тун стоял на лестнице как оглушенный, потом он развернулся и вышел из дома. Нерешительно прошел через ворота в маленький задний дворик, где сваленными в кучу лежали грязные бочки и всякого рода старые приборы. Из дома, с третьего этажа до двора доносился шум ссоры.
- Снова тузят друг друга, - пояснила какая-то соседская женщина, которую увидел Тун. - Там, наверху, каждый день гулянка!
Тем временем уже стемнело, и Тун покинул Гар-тенштрассе. На Веершперской стороне ему повезло -какой-то выпивший студент купил несколько шнурков за целый гульден. Это в некоторой степени примирило Туна с жизнью, а на площади Ватерлоо он раздобыл себе ужин и снял постель в постоялом дворе „на целую ночь". Дело в том, что в амстердамских ночлежках постели можно было снимать и на полночи. Именно так поступали лихие ребята, остававшиеся в постели лишь на пару часов, поскольку на остаток ночи они уходили „подзаработать". „Полуночники" или „полусъемщики" с большим пренебрежением относились к „полусъемщикам", как к сосункам, разлеживающимися в постели до утра. Поэтому регулярно обе группы ночлежки устраивали кулачные потасовки.
Когда Тун вошел, двое лихих парней уже сидели в квартире Кооса, называемого еще своими постояльцами „Тиф" за его сухой и бледный вид. Тиф был укрывателем-профессионалом. Здесь можно все сбыть, все поменять: от молнии-застежки до платиновой пуговицы. Но он никогда не рассчитывался наличными, а лишь едой, питьем, ночлегом. Часто Тифу наносились высокие визиты, то есть обыски полиции. Тиф оставался при этом неизменно хладнокровным и безразличным. Он не бегал ни сзади, ни впереди контролеров, а спокойно продолжал восседать за своей буфетной стойкой с газетой на коленях. Однако, под его ступней, прямо под подставкой для ног, находилась кнопка. Легкий нажим каблуком, и тотчас где-то в доме раздавалось мяуканье кошки.
Да, это было самое настоящее мяуканье. Где только могла сидеть кошка? Во всяком случае, ее мяуканье слышалось частенько, хотя никто кошку не видел.
Тем вечером, когда Тун заказал на ночь постель, как раз прошла облава. Кошка промяукала, господа
из полиции снова ушли, сопровождаемые тонким оскалом хозяина гостиницы, слегка пришлепнувшего свою кепку на голове. Он так делал всегда, когда бывал в хорошем настроении.
- Так, молодой человек, на целую ночь?
- Да, шеф.
- Прекрасно. С едой?
- А что у вас в параше?
- Цемент.
- Пойдет! Картофель вперемежку с бобами я очень даже люблю.
Тун присел за одним из столиков в углу квартиры. Вблизи от него сидели два молодчика. Один из них любопытствующе взглянул на Туна и потом сказал:
- Ну, Тун, снова в городе? Все-таки избавился тогда от своего старика, а?
- Что ты имеешь в виду? - испуганно спросил Тун.
- Твоего старика. Ты же его отправил на тот свет, твоя мать потом рассказывала, ты ведь как-то раз даже топором угрожал.