И вот Тун снова стоял на улице под синим звездным небом. Снова свободен! Он едва мог этому поверить. Снова свободен! Во второй раз! Он шел медленно, выделывая кренделя. Он выглядел таким ободранным и немытым, что встречающиеся ему люди с удивлением провожали его взглядами.
- Я не могу остаться здесь, - думал он. - Я должен опять идти на свежий воздух, здесь я задохнусь.
Тут к нему подошел какой-то мужчина и сунул в руку листок бумаги.
- Прочтите это. - сказал он. - Прочтите это, а потом приходите!
Тун взял лист и прочитал. Он читал при свете свечи со сжатыми губами и мрачным лицом. Потом он разорвал бумажку в клочья и разбросал их по улице.
- Опять это! - в нем поднималась буря. - Они никогда не оставят меня в покое с этим Богом. Можно подумать, они по лицу читают, что не хочешь иметь дела с Богом. Но я свободен! Никому и никогда я не дам водить себя за нос. Они ничего не получат от меня!
Он выходил из города вдоль по Оранье-Шлейзен. Смеркалось, и вода невидимо плескалась где-то под его ногами. В темноте он проскочил через шлюзы на Хорнше. Добравшись до первого крестьянского дома, он заполз под телегу и заснул. Все у него болело, и сон его был неспокойным.
Рано утром он испуганно вскочил, когда над ним
кто-то склонился. Это был мужчина с черной щетиной-бородой и ужасным запахом перегара.
- Не нужно бояться, - сказал незнакомец. - Я ничего тебе не сделаю. Куда ты направляешься?
- В Хорн.
- Да это то, что надо, я тоже. Я - глашатай на ярмарках. Могу, пожалуй, позаботиться о работенке для тебя у Пита - это шеф, чтоб ты знал.
Они уходили вместе. У небритого был еще кусок хлеба и ломтик сыра, которыми он по-братски поделился. Он беспрестанно болтал. Тун слушал его, забавляясь. Так они дружно и шли до Хорна, на ярмарку.
У фонтана на площади висела большая вывеска: „На этой ярмарке - безбожие".
- Ну и бессмыслица, - высказался бородач. - Это повесили здесь ребята из „Армии спасения".
- Мне это нравится, - улыбаясь ответил Тун. - Они не могли повесить ничего лучшего.
Глашатай переговорил с Питом, владельцем каруселей, и Тун получил легкий боксерский удар в бок в знак того, что он был принят. Потом он вскарабкался по маленькой лестнице из дерева наверх, в жилой вагон. Там находились другие циркачи. Они ели хлеб, сидя за грязным жирным столом, пили кофе из оловянных чашек и шумно беседовали.
С наслаждением втягивал Тун аромат кофе и запах жареного шпика. Он не сказал ни слова, а с жадностью приступил к еде - еда была для него наградой за все. Он находил, что циркачи были верными ребятами, они не задавали любопытствующих вопросов - ни разу не спросили, как его имя. Глашатай сидел подле него, сиял всем своим лицом и непрерывно чавкал.
А потом началась трудная работа, даже очень трудная. Люди на ярмарке должны были много и очень тяжело работать. При установке мощных шатров приходилось балансировать на балках, крепить канаты на высоких мачтах, сооружать тяжелые звериные клетки, ползать под дощатым настилом в пыли и грязи и забивать сваи в земляной пол мощными деревянными молотками.
Тун старательно делал все. Он восседал наверху, на острие главной мачты и следил за крепежом шатра. Он бледнел от страха, когда ветер начинал раскачивать планки. Да, Тун дрожал, глядя в зияющую пропасть, где лежали, торчали стальные колья и железные прутья. А если он на них свалится!
Но он продолжал работать. Перед ним открывался совершенно новый мир. В воздухе постоянно висел запах варящегося масла, поднимавшийся от многочисленных будочек вблизи каруселей, где творили свое дело сахаровары. Запахи возбуждали образы яств, сытости, наслаждения.
Вечером он забирался под пару старых покрывал. За своей спиной он слышал, как лошади трутся о перегородки, как ругаются мужчины, смеются женщины. Г де-то кого-то кидало из стороны в сторону, то и дело лаял пес, а из города над всей округой регулярно раздавались звуки часов на церковной башне.
На следующий день глашатай, который одновременно работал еще и клоуном, и фокусником, бегал туда-сюда перед палаткой, демонстрируя интересный номер чревовещания. При этом присутствовало много зрителей, вдоволь забавляющихся зрелищем. А Тун за перегородкой вращал колесо - оно приводило в движение карусель. Он вращал и вращал, и при этом его раздражали запахи, постоянно достигавшие его носа, аромат свежих пирогов и поджаренного миндаля - стоящие вещи, которые он даже и чуял, но которых до сих пор так и не отведал, потому что „крутись, Тун, крутись!" И во время работы Тун пристально вглядывался в башенные часы, но он их не слышал, потому что ярмарочный шум заглушал их бой.