Так было сказано Туну. И когда он снова взялся за топор, чтобы продолжить свою работу, ему казалось, что он все еще чувствует на своей руке теплое рукопожатие Шефа. Но во время работы все отчетливей в его памяти всплывала картинка; на старой, гнилой лестнице стоял мужчина, а за ним - женщина со спутанными волосами. Ничто на свете уже не могло изменить случившегося, и эта картинка должна была стать последним напоминанием о его матери. Теперь ему это полностью стало ясно, и в его сердце нарастала такая волна горечи, что ему хотелось взять и одним махом расколоть огромный чурбан. Он махал топором в забытьи, работая с такой отдачей, что в испуге очнулся от крика Попрыгунчика, выглядывавшего в окошко из своего теплого угла и качавшего головой.
- Парень сошел с ума, - проворчал он, - выглядит так, будто ему дали подзатыльник.
Дрис, сидевший рядом с ним и чистивший картошку, вытер руки и сказал:
- Такие дураки разрушают рабочую мораль повсюду в мире. Они отбирают работу у других, утверждая, что те, другие, до этого не работали! - при этом он со злобой плюнул на землю. - Это настоящее проклятие для такого приюта. Потому что ты полностью теряешь свободу и должен вкалывать за крохи, что они тебе подают.
Дело шло к обеду. Тун сгреб дрова в сторону и собрал метлой щепки, поскольку колокольчик на обед уже прозвенел. Он отложил топор и пошел по лестнице наверх, в столовую.
- Давайте молиться, - услышал он голос инспектора. Тун опустил голову и закрыл глаза. Когда он снова их открыл, все люди в зале глядели на него с удивлением. Тун молился вместе со всеми! Тун молился! Тун был обращен!
Пайпи, тронутый этим, почти не мог есть, а ,;отбросы“ перешептывались. Но сам Тун ел совершенно спокойно и, казалось, не замечал возбуждения вокруг себя.
Потом все встали для благодарственной молитвы. И снова Тун закрыл глаза и молился вместе с остальными.
После слова „Аминь“ он взял свою шапочку и хотел быстренько уйти из зала вниз по лестнице, как вдруг кто-то поставил ему ножку, и он скатился по ступенькам. Поднявшись, он ощутил колющую боль в спине и плечах, слегка качнулся, но не стал оглядываться, а громко сказал сам себе: „Неплохо, неплохо, так будет и дальше; наверняка, я поскользнулся." Но потом он все-таки оглянулся и узнал Дриса, который скалил зубы за его спиной.
Вечером в спальне Тун подошел к Дрису и сказал:
- Я стал верующим, ясно? Да? Хорошо! Если ты еще хоть раз причинишь неприятность мне или кому-нибудь другому, я переломаю тебе все кости! Понял? -при этом он угрожающе поднес кулак к его носу.
Тут кто-то в темноте прокричал:
- Но ведь это не по-божески!
Тун испугался. Об этом-то он и не подумал! Он замолчал и залез под свое одеяло, однако, еще долго не мог заснуть. Он чувствовал - что-то было не так. Но что?
Дела Туна со времени его обращения шли плохо. Он никогда больше не сможет оправдаться в приюте. Он стремился к полноценной жизни - но не на проселочной дороге, нет, к чему-то иному. Тун часто ходил в бюро по трудоустройству и с надеждой смотрел на тумбы, на которых вывешивалась информация о свободных местах. Работа в приюте ему больше не нравилась, она была для него слишком однообразной. Порой он надолго исчезал в городе, и его находили возле большой пиловочной машины. Вот это его интересовало, и Тун внимательно рассматривал, как все работает. Потом он стал браться за масленку, чтобы смазывать зубчатые колеса. И если что-нибудь ломалось, и колеса машины останавливались, можно было рядом увидеть Туна, делающего что-то, чтобы снова запустить машину.
- Туну не следует больше оставаться у нас, - сказал однажды Шефу инспектор. Тот кивнул и ответил:
- Наступило время, чтобы он где-нибудь получил работу. Но где?
Да, где? Это был вечный трудный вопрос. Иногда Шеф приводил Туна к себе, не в приемную, а в какой-нибудь магазин или склад для того, чтобы Тун ему немного помогал там. Во время починки ящиков или сортировки металлолома они беседовали вдвоем. Так он все лучше и лучше узнавал мальчика.
Как-то раз Тун прибежал в приемную с сияющим лицом. Он сказал возбужденно:
- Я ухожу, начальник, уже сегодня!
При других обстоятельствах Шеф огорчился бы, ведь ему уже много раз приходилось видеть, как уходившие снова становились бродягами, возвращаясь к прежним горестям. Но теперь - нет. И он совсем не боялся, когда спросил: