- Джим Морис, - беззвучно произнесла она, как бы во сне. - Во второй раз Бог перекрещивает наши пути. Тогда вы показали мне дорогу к Иисусу.
- Значит, вы и сейчас должны обратить свой взор на Него. Я не знаю, какое несчастье угнетает вас, но уверен, что Он может утешить в любой беде, как бы велика она ни была.
В глазах женщины что-то блеснуло, она протянула ему руку.
- Да, конечно, я забыла об этом в своем малодушии. Но, чтобы вы знали, это и меня также по-прежнему поражает и делает счастливой.
Джим Морис ответил не сразу. Он глядел, задумавшись, в топку печи. Госпожа Лоренс поднялась с неожиданной для самой себя легкостью, небывалой за последние долгие годы. Теперь у нее в гостях был человек, за которым она принялась ухаживать с большой охотой.
Морис согласно кивнул на вопрос женщины. Да, у него еще имелось в запасе несколько часов, прежде чем он должен будет продолжить свой путь. Теперь Морис жил в Канаде, недалеко от границы, работал агентом крупного торгового общества и был доволен своей жизнью. Он снял шубу, стянул высокие, тяжелые сапоги и, поблагодарив, взял горячий чай.
- В тот раз, госпожа Лоренс, я предстал перед вами каким-то странником, не ведавшим истинного пути. Никогда прежде у меня не было ни времени, ни интереса для подобных „набожных вещей". Но потом... потом умерла моя молодая жена, которую я любил больше всех. Вот тогда-то горе и тоска довели меня почти что до полного отчаяния. Долго я постигал, что после этой жизни должна быть еще одна, другая, вечная жизнь. Я начал искать и исследовать. Поначалу слово под знаком Креста не могло меня успокоить. Но в конце концов я оказался во власти безмерной божественной любви, явленной на Кресте. Я думал об этом даже тогда, когда лежал в дикой чаще, выслеживая медведя, или когда один уходил куда-нибудь на своих лыжах. Я читал и искал ответы на свои вопросы в Библии, оставленной мне моей женой. Я постигал то, что значит „необходимо отдать свой разум на послушание Христу". Вскоре мне удалось оценить Его благодать, которая до сих пор делает все непонятное ясным и на все темное проливает свет.
Госпожа Лоренс глядела на него большими блес-тящими глазами. Как иссохшая земля впитывает посланный дождь, так и она наслаждалась присутствием истинного Сына Божьего. Иисус был главной темой их беседы; куда подевались одиночество, печаль и уныние? Холл (что совершенно не было присуще его привычкам) тоже остался в комнате, подсел поближе к ним и теперь внимательно слушал. Тогда госпожа Лоренс рассказала о своем сыне, своем Фрэнке, а Морис - о своей дочурке, оставшейся сейчас совсем далеко без матери и ожидающей дома отца.
- Если удастся еще раз вернуться сюда, то, может быть, привезу с собой мою малышку, - сказал он улыбаясь.
Это доставило бы мне большую радость, - отве-тила госпожа Лоренс, с глубоким сочувствием подумав об одинокой девочке, которую отец вынужден был оставить на попечение полудиких индейцев где-то в лесах.
Наконец, Морис поднялся, чтобы продолжить свой дальний путь. Она пожала крепкую, загрубевшую на ветру мужскую руку.
- Джим Морис, пожалуйста, пообещайте мне одну вещь: что вы поможете моему сыну, ибо я чувствую, что дни мои сочтены.
Он хотел было возразить, но встретившись с ее взглядом, ничего не ответил.
- До свидания, Джим Морис. Если не здесь, то там. Теперь я спокойна и, утешившись, могу предоставить моего ребенка Богу. Он часто воспринимает наши молитвы не так, как мы полагаем. Но Он не оставит моего Фрэнка, и вы... да, я знаю, что вы тоже будете помогать моему сыну.
- Если смогу, то сделаю это от всего сердца, -твердо произнес Джим Морис. До свидания, - сказал он еще раз. Затем медленно вышел.
Холодно поблескивал снег, а в высоком небе повисли большие, сверкающие звезды.
...По возвращении из Ванкувера Фрэнка ожидала неприятная новость: исчезли дорогие серебристые шкурки, а Холл, оставшийся в лавке за сторожа, утверждал, что их не было в наличии уже в день отъезда Фрэнка. Неслыханно! Невероятно, как можно пытаться оправдать свою нерасторопность подобными утверждениями! О худшем Фрэнк старался пока не думать, хотя такого рода мысли уже подбирались к нему по мере того, как проходило время, а меха так и не находились.
И почему Холл столь упорно отклонял всякую помощь со стороны матери? Или он хотел на некоторое время оставаться в лавке один, без присмотра? И разве не посещало Фрэнка в последнее время неприятное чувство, что в кассе магазина недостает денег? Сегодня, правда, все сходилось, но иначе вор легко мог выдать себя.
Фрэнку сделалось стыдно от своих подозрений. Разве Холл не зарекомендовал себя за истекшее время исключительно верным и надежным слугой? Фрэнк уже раскаивался, что он не всегда точно вел книгу доходов и расходов. Ему следовало быть более аккуратным, тогда наверняка бы все прояснилось. Но из-за своего раздражения он закричал на Холла, да еще и не удержался от нелицеприятных выражений, каких прежде никогда не употреблял по отношению к нему. Холл выслушал его молча и неподвижно. Он не защищал себя, а лишь смотрел на Фрэнка своими большими, черными глазами. Только однажды, когда Фрэнк упомянул имя Вилли, Холл на какое-то мгновение нахмурился. Позднее, всякий раз, едва Фрэнк обращался в мыслях к этому взгляду, ему неизменно делалось не по себе. Он стыдился, понимая, что тогда горько обидел Холла своей неоправданной подозрительностью.