Портрет
– Я хотел бы написать твой портрет, если не возражаешь.
Мирослав вопросительно взглянул на Таю и неспешно отпил кофе из маленькой керамической чашки. – Скажи, когда у тебя будет время.
Они сидели в небольшом кафе на Кайзерграхт, неподалеку от его галереи. За окнами, как это водится в Амстердаме, шел дождь, и небо было затянуто плотными тучами – от этого в кафе казалось по-домашнему уютно, и свет, исходивший от низко свисающих ламп в цветных абажурах, придавал всей обстановке мягкость и теплоту.
Тая была польщена: она считала Мирослава талантливым художником, и то, что он предложил написать ее портрет, было для нее и неожиданно, и приятно.
– Чудесная мысль! – отозвалась она. – Можем начать через пару недель, когда я вернусь из Гронингена, если, конечно, опять куда-нибудь не укачу.
Тая придвинула свою чашку и глубоко вдохнула терпкий аромат чудесного кофе, которым издревле славится Амстердам. По всему телу плавно растеклось тепло, и ей захотелось свернуться калачиком в кресле и замурлыкать, подобно пушистой кошке.
– Хорошо здесь, правда? – улыбнулся Мирослав, угадав ее настроение.
Они познакомились полгода назад, когда Тая случайно оказалась в его галерее, спасаясь от внезапно начавшегося дождя. Галерея эта была совсем маленькой – всего пара крошечных залов, но то, что она увидела там, едва переступив порог и стряхнув с себя брызги дождя, глубоко тронуло ее. Картины, плотными рядами висевшие на стенах, были разных жанров – портреты, городские пейзажи, натюрморты, но все они, безусловно, принадлежали кисти одного художника, и было в них что-то совершенно особенное – пронзительное, светлое, берущее за душу.
Они разговорились, и с первых же минут почувствовали себя давними, хорошими знакомыми, которых связывает много общего. И хотя их последующие встречи, проходившие обычно в кафе или его галерее, были в силу разных причин не слишком частыми, они всегда приносили им неподдельную радость. Для Таи, чья жизнь была до краев заполнена деловыми встречами, контрактами и переговорами, Мирослав с его друзьями-художниками был настоящим спасательным кругом, не дающим ей окончательно сгинуть в холодной пучине бизнеса. Конечно, его образ жизни был совершенно иным, чем у нее, но богемность, неизбежно присущая всем художникам в той или иной мере, не казалась у Мирослава вычурно-нарочитой, но как-то очень мягко и естественно пронизывала всю его сущность, связанную глубокими, давними корнями с его родной аристократично-неспешной, туманно-чувственной Богемией. Тая была в восторге от его работ, необыкновенно живо и тонко передающих многоплановые настроения окружающего мира. Со временем она определила для себя эту особенность его стиля как «предельную искренность». Казалось, этот молодой белобрысый чех никогда не фальшивил – ни в живописи, ни в жизни.
«Написать портрет…» – вспомнила Тая вечером, работая дома за компьютером. Как возникает такое желание? Наверное, он находит ее интересной. Тая улыбнулась. Потрет в его исполнении должен получиться чудесным! А что дальше? Оставит ли он его себе или отдаст ей? Ей хотелось бы одновременно, чтобы он был и у нее дома, и в его галерее – среди других картин, которыми каждый день любуется столько людей! Она постаралась представить себе, как будет выглядеть на портрете, и сразу множество образов возникло в ее воображении: светская дама; спортивного вида путешественница; жительница Петербурга, влюбленная в свой город; европейская бизнес-леди – все это была она. Какой же она хотела видеть себя на портрете? И в каком ракурсе лучше позировать – анфас или вполоборота? Пожалуй, вполоборота будет лучше. Тая достала свой фотоальбом и стала листать его, останавливаясь на наиболее удачных снимках. Прошлые события, города, люди проносились перед ней, как ускоренная кинопленка – все было вроде бы недавно, но вот уже кануло в Лету, ушло навсегда.
Листая страницы альбома, Тая через некоторое время неожиданно поймала себя на том, что испытывает какое-то смутное недовольство, глядя на свои изображения. Она постаралась понять причину. Фотографии были хорошие, получалась она, как правило, удачно – так что же? Она остановилась, полистала альбом назад, внимательно всматриваясь в снимки – и тут вдруг ей стало ясно, почему они не нравятся ей: повсюду, на всех фотографиях, у нее было совершенно одинаковое выражение лица – вернее сказать, отсутствие всякого выражения. Легкая улыбка, эффектная поза – она вдруг напомнила себе растиражированный образ с какого-нибудь рекламного плаката. Рядом с ней на фотографиях находились разные люди – молодые и старые, веселые и хмурые, умные и не очень – но у всех у них были живые лица, выражавшие настроения и чувства. И только она оставалась везде одинаково-статичной, ее темные глаза казались кукольно-безжизненными. «Как две пуговицы», – в ужасе подумала Тая.